Когда гаснут костры

      Сквозь ветровое стекло машины, стоящей на вершине холма, было видно сияющий огнями ночной Сторибрук. Эмма сидела, обеими руками вцепившись в руль и даже не пытаясь сдерживать злые слезы.       Снежная королева оказалась права. Родные и друзья боятся ее. Она — чудовище.       «Позвольте, — произнес в ее голове странно знакомый голос. — Но ведь магия для Сторибрука — вполне обычное явление, ничего из ряда вон выходящего в ней нет и быть не может».       — Верно, — устало усмехнулась Эмма. — Значит, дело не в магии, а в том, что я не оправдала надежд своих родителей, только и всего.       И правда: ну, какой из нее герой? Какая из нее спасительница? Смех, да и только. Она, конечно, бегает по всем этим геройским делам, и составляет планы, и участвует, но ведь ясно, совершенно ясно же, что все это для нее — глупость и маразм, и если бы не родители, она бы строила свою жизнь совсем по-другому.       «Как по-другому? — снова спросил голос».       — Не знаю, как. Не в Сторибруке, это точно — желательно там, где никого спасать не надо, и планы никакие тоже не нужны. Пусть бы это был пригород Нью-Йорка или Бостона, где мы с Генри жили бы в уютном доме с большим участком, завели бы собаку и друзей, здоровались бы каждое утро с соседями (не с Белоснежкой и гномами, а, скажем, с мистером и миссис Доу, так?)       «Тебе скоро наскучила бы такая жизнь».       — Вовсе нет! Я закончила бы школу полиции и стала бы настоящим шерифом, а не эрзацем, задачи которого так и не могу понять, да и сводятся они чаще всего к ловле очередного злодея и избавлении города от очередного проклятия. Я бы занялась настоящими, человеческими преступлениями. Где пойманный преступник не может исчезнуть в клубах дыма, где пистолет — действительно оружие, а не чертов аксессуар, где правовая система построена не по принципу «нравишься ли ты Белоснежке», а по принципу законности и порядка.       «А как же все, кого ты обрела в Сторибруке? Ты готова их бросить?»       — Я не нужна им. Мэри Маргарет и Дэвид (черт, как же тяжело называть их мамой и папой) полностью ушли в свое настоящее родительство с настоящим ребенком, Киллиан ухаживает за мной, потому что больше не за кем, Генри я заберу с собой. И кто останется?       «Реджина».       Реджина, да. Чертова Реджина, вместе со своими твердыми губами и огромными мешками нереализованной кармы. Чертова Реджина, которая только и думает о том, как бы вернуть себе идиота-разбойника и пополнить ряды идиотов-героев.       — Зачем она мне? И зачем я ей? Дураку ясно, что никаких отношений у нас не будет, а если бы каким-то чудом и случились, наутро она бы убежала от меня, покрывая проклятиями. Она ведь сказала: «Злая королева не имеет права спать со спасительницей». А героическая Реджина Миллс не имеет права тем более.       Что ж, значит, единственный способ все это пережить — это каким-то образом избавиться от чертовой магии, забрать Генри и покинуть Сторибрук.       Эмма проспала в машине до утра. Проснулась от ужасной ломоты в спине и шее: все-таки водительское кресло — не лучшее место для сна. Но это было самой маленькой из ее проблем.       — Так, — сказала она себе. — Давай, успокойся. Ты сможешь это контролировать.       Она выбралась из машины и пошевелилась, разминая затекшие мышцы. Что ж, пока все неплохо: никаких искр, никакой энергии.       — Мама!       Боже, Генри!       Она обернулась достаточно быстро, чтобы увидеть, как он пробирается сквозь кусты по направлению к ней. Паника снова затопила ее с ног до головы.       — Генри, не приближайся ко мне! Это опасно.       — Я всю ночь искал тебя, — сказал он, проигнорировав ее слова и продолжая медленно двигаться вперед. — И остальные тоже.       Эмма отступила к машине.       — Я же попросила оставить меня в покое. Генри, я не могу контролировать свои силы, понимаешь? Я найду способ это исправить, но до тех пор ты не должен ко мне приближаться.       И, конечно, он снова ее не послушал: ее добрый упрямый мальчик.       — Думаешь, что отдалившись от людей сможешь решить свои проблемы? Это не сработает, мам. Я хочу помочь.       — Генри, стой!       Но было поздно. Он подошел слишком близко и энергия, сконцентрированная на ее ладонях, вдруг снова зажила своей жизнью. Рвануло так, что Генри отлетел в сторону, ударившись плечом о землю.       — Генри!       Эмма бросилась к нему, но усилием воли заставила себя остановиться. Черт, она даже не может прикоснуться к собственному сыну. Да за что же ей все это?!       — Ты цел?       Он пошевелился, пытаясь подняться, потрогал шею и на его пальцах Эмма с ужасом обнаружила кровь. Господи, он поранился! Она ранила собственного сына!       Паники становилось все больше и больше: Эмма чувствовала, как ладони горят, искрят и вновь копят энергию. И каким-то шестым чувством она понимала: в этот раз вспышка будет еще сильнее, еще серьезнее.       — Я позову на помощь, — сказал он. — Слышишь, мам? Просто оставайся здесь, и я позову на помощь.       Он убежал, а она осталась.       Растерянная и раздавленная. И понятия не имеющая, что делать дальше.       ***       Надевать несвежую одежду на несвежее тело было отвратительно, но выхода не было: она как-то не планировала устраивать в склепе любовные свидания и, конечно, не предусмотрела в нем наличие душевой и гардеробной. Морщась и расправляя складки на платье, она заметила, что по одному из швов оно оказалось разорванным.       В порыве страсти? Что вы, отнюдь. Случайность, не более того, ведь, как оказалось, благородным разбойникам чужда страсть, даже когда они нетрезвы и даже когда влюблены тоже.       После того, первого порыва, от которого она не получила никакого удовольствия, а Робин, видимо все же получив, скатился с нее и остался лежать рядом — как был, с приспущенными штанами и расстегнутой рубахой, после всего этого она подумала: «Что ж, первый секс редко бывает хорош. Тем более, что он так долго ждал. Возможно, нам просто стоит попробовать еще раз».       Она сама стянула с себя платье, остатки разорванного белья и треснувшие по шву колготки. Он, не шевелясь, смотрел на нее снизу вверх, и молчал.       Она легла на него сверху, чтобы поцеловать, но он вновь перекатил ее на спину и накрыл своим телом.       — Так скоро? — усмехнулся. — Мне нужно чуть больше времени, Реджина.       — Просто ляг как лежал, — попросила она, и он сполз с нее и улегся на спину.       Она развязала шнурки на его ботинках и сняла их вместе с носками. Затем стянула штаны, поразившись, что никакого белья под ними не обнаружилось. Погладила бедра, и нагнулась, чтобы поцеловать.       — Что ты делаешь? — он изумился так, что вздрогнул всем телом, сел, ухватил ее за плечи и заставил посмотреть на себя. — Во имя всего святого, Реджина, что ты делаешь?       И тогда она поняла. Поняла, что секс для него — это слияние мужчины и женщины, всякий раз одинаковое, не допускающее никаких излишеств. Секс для него — это лечь сверху и двигаться, целуя ее губы. И ничего больше.       Противная и мерзкая хмарь проникла в ее грудь и разлилась там вонючим болотом сожаления. Как будто ее вновь, как это было не раз, назвали шлюхой и дрянью. Как будто ее вновь унизили, указав ей ее место.       Герои не трахаются, верно? В этом все дело. Герои занимаются любовью.       Она выдержала и второй раз, и третий. Дышать было трудно, тяжесть тела Робина давила, а запах — мужской, острый запах немытого тела — почему-то вызывал что-то, похожее на отвращение. Но она успокаивала себя, она говорила себе: «Он делает это со мной, а это значит, что я стала, пусть на эту ночь, но стала одной из них, из этих чертовых героев, из прекрасных принцесс, из храбрых принцев. Я получаю сейчас именно то, чего хотела. О чем мечтала».       Сильный мужчина. Сильные руки и ноги. Сильные толчки, сбивающие дыхание и заставляющие выгибать спину — пусть не от наслаждения, пусть от боли, но ведь это уже что-то. Уже что-то, отличающееся от «ты моя сучка» и «ненавижу тебя». Что-то куда более геройское, куда более правильное.       — Реджина.       Она подняла голову, силой вырывая себя из тяжелых мыслей. Робин стоял перед ней, одетый лишь в неизвестно откуда взявшуюся у него майку и все те же, пошитые из грубой ткани штаны.       Улыбка на этот раз далась сложнее, чем обычно, но в конечном счете Реджина справилась.       — Смотрите, кто наконец-то проснулся.       — Прошу прощения, но это был лучший… сон за последнее время.       Она смутилась и опустила глаза, на мгновение ощутив себя снова молодой, совсем юной Реджиной, которая, переспав с Дэниэлом, долго не могла смотреть ему в лицо.       — Не хочешь пойти со мной в лагерь? — спросил Робин, подходя еще ближе. — Я приготовлю тебе завтрак.       Реджина закусила губу. Он предлагал ей продолжение. Такое, полноценное продолжение, с совместными завтраками, прогулками за руку и стаканами кофе на вынос.       «Кофе?»       — Мы оба знаем, что этого делать нельзя, — пряча испуг, сказала она. — Это не должно повториться.       — Да, — он улыбнулся, став вдруг ужасно похожим на Дэниэла. — Маленький Джон — тот еще сплетник.       Реджина засмеялась, и он привлек ее к себе. Поцеловал, царапая подбородок.       — Вот та улыбка, которую я вижу всякий раз, когда закрываю глаза, — сказал он — Вот та улыбка, которую я очень люблю.       Грусть и тоска снова накрыла Реджину с головой, и в ответ на это сердце немедленно отдалось болью. Черт возьми, если бы она встретила его, когда была молодой и чистой… Если бы она встретила его, пока ее сердце не успело стать черным… Она влюбилась бы по уши, и забрала бы его себе, и, наверное, даже была бы счастлива.       — Почему мы не сделали этого много лет назад? — вырвалось у нее.       — Думаю, ты страдала от разбитого сердца и ненависти к себе, — объяснил Робин. — А я был трактирщиком-пьяницей с татуировкой.       — Который, по словам феи, был моим суженым.       Она вздохнула и погладила его руку.       — Нужно было послушать эту дурацкую фею, — сказала с грустью. — Все могло сложиться иначе, если бы я выбрала тебя вместо зла.       Да, все и правда могло бы быть иначе. Вышла бы замуж за Робина-трактирщика, завела бы себе белый передник, родила бы детей…       — Ты совершала ошибки, а теперь исправляешь их, — сказал Робин и Реджина подавила еще одну мгновенную вспышку злости.       — Или еще глубже в них увязаю, — ответила, отстраняя его руки. — Ты женат, Робин. Ты женат.       Она отошла в сторону и попыталась поправить прическу. Подумала: даже если бы он не был женат, из этих отношений все равно бы ничего не вышло. Та, старая Реджина могла бы быть счастлива с Робином. Реджина нынешняя — едва ли.       — Что это? — спросил он, указывая на лежащую рядом книгу сказок. — Ты читала это, когда я пришел?       Реджина раскрыла книгу и показала ему.       — Здесь описаны наши судьбы, — сказала с грустью. — Вот я ухожу от таверны, где могла бы встретить тебя годы назад. А вот ты и твоя жена Мэрион. Видишь? Все написано, и ничего изменить нельзя.       — Это книга рассказывает о прошлом, — возразил Робин. — Ты больше не Злая королева.       — Скажи об этом автору, — усмехнулась Реджина. — Потому что он установил правила, по которым злодеям не положено счастье даже если они изменились.       — Покажи мне автора, и я с радостью поговорю с ним.       Очень угрожающе. Очень мило. Очень по-мужски.       Реджина покачала головой.       — Я не знаю, где он и кто он. Я вообще ничего о нем не знаю. Я уже везде искала, но безрезультатно.       — Позволь тебе помочь, — предложил он, а она снова испугалась.       Помочь? Помочь — это значит таскаться следом, постоянно напоминая своим видом о потерянном счастье? Помочь — это значит заниматься сексом, засидевшись допоздна за обсуждением плана? Помочь — это значит влезть под кожу, чтобы потом было еще больнее, еще трудней?       — Ты не можешь, — как можно мягче произнесла Реджина и убрала руки Робина со своей талии. — А это больше не должно повториться. У нас был день, и мы его прожили. Нужно двигаться дальше.       — Я знаю, — сказал он, возвращая руки обратно. — Но если никуда отсюда не выходить, то это будет считаться все тем же днем, верно?       Он поцеловал ее, и прижал к себе, и она снова ответила на его поцелуи, зная, что не сможет устоять, не сможет сказать «нет». Конечно, не сможет. И никогда не могла.       ***       Решение отправиться за помощью к мистеру Голду было непростым, но в какой-то момент Эмма осознала, что у нее нет другого выхода. Если кто и мог помочь ей, то лишь самый могущественный чародей Сторибрука.       Конечно же, он встретил ее в своей лавке без особенного энтузиазма. Молча выслушал ее историю, молча и с непроницаемым выражением лица отошел за прилавок.       — Верно ли я понимаю, мисс Свон, что вы и ваши близкие напуганы вашей магией? Верно ли я понимаю, что эта магия вышла у вас из-под контроля и вы не знаете, что делать?       Эмма старательно закивала. Да, все верно.       — В таком случае, я знаю лишь один способ справиться с этой напастью.       Отлично! Значит, выход все-таки есть!       Мистер Голд достал из книги измятую страницу и разгладил ее скрюченными пальцами.       — Это, — медленно сказал он, — древнее заклинание, способное отобрать светлую магию у того, кто решил расстаться с ней. Но имейте в виду, мисс Свон… — он сделал паузу. — Эффект будет необратим.       — Так я лишусь всей магии и стану обычным человеком? — не веря услышанному, переспросила Эмма. — И все?       — И все.       Думать было не о чем. Он предлагал ей ровно то, о чем она мечтала, сидя в машине и с тоской глядя на спящий Сторибрук. Никакой магии, никакой чертовщины. Обычная жизнь обычного человека.       — Я согласна, — сказала она быстро.       Мистер Голд поднял палец и Эмма подумала, что сейчас он озвучит условия, по которым отдаст ей заклинание. Но он заговорил о другом.       — К сожалению, магия спасительницы слишком сильна, чтобы исчезнуть бесследно. Если вы воспользуетесь этим заклинанием, то магия не навредит вам, но уничтожит все в радиусе целого квартала.       — Прекрасно, — сказала Эмма, протягивая руку к листку. — Я просто использую это, уехав подальше от города, вот и все.       Голд покачал головой.       — Есть способ проще, мисс Свон. Вот здесь, — он достал из-под прилавка карту и обвел точку на ней, — есть заброшенный особняк. Встретимся там на закате, и я помогу вам использовать заклинание.       Эмма кивнула.       — Спасибо. Я буду там вечером.       Потирая руки, все еще искрящие энергией, она направилась к выходу из лавки. До вечера оставалось немало времени, а у нее было еще одно важное дело.       ***       В склепе Реджины не оказалось. Вместо нее Эмма обнаружила массу следов разрушений: разбросанные по полу книги, разбитые склянки и… нечто похоже на импровизированную кровать, созданную из наваленных одно на другое одеял.       Первой мыслью было: «На нее кто-то напал».       А второй: «И, кажется, я знаю, кто».       Здесь пахло сексом. Эдаким спонтанным, яростным и диким, и, конечно же, добровольным, иначе труп обидчика Реджины валялся бы здесь же, так? Значит, она переспала со своим чертовым валенком.       Первое мгновение, осознав это, Эмма не чувствовала ничего. А потом эмоции нахлынули разом, и их оказалось очень много, слишком много, чтобы она могла с ними справиться. Она увидела, как вокруг рук, ног, тела возникает аура из переливающихся в полумраке склепа искр. Энергия бурлила, кипела и плавилась, и, что самое страшное, она не была светлой. Она была злой.       Эмма выскочила из склепа и побежала по лесу, то и дело подпрыгивая от срывающейся с рук магии. Энергия стекала между ее пальцами, туманила сознание и сосредотачивалась в одной точке, где-то межреберье, словно крича отчаянно: «Найти и уничтожить. Найти и уничтожить».       Она не помнила, как добралась до особняка. Просто в какой-то момент осознала, что стоит на крыльце, на котором недавно — совсем недавно! — они сидели с Реджиной, и их губы касались друг друга, и пальцы сплетались, и было тепло и ласково.       — Миллс! — закричала она вне себя от ярости. — Открывай!       Один удар — и дверь слетела с петель, открывая Эмме дорогу внутрь. И она вошла, прямо в грязных сапогах, оставляя за собой следы и искры, продолжающие сыпаться с пальцев.       — Свон?       Эмма подняла голову и тяжело задышала, пытаясь успокоиться. Реджина быстро спускалась вниз по лестнице, и выглядела она… счастливой?       — Ты… — выдохнула Эмма, даже не пытаясь понять, почему так злится, и почему ей так отвратительно больно. — Ты просто…       — Свон, какого дьявола ты сделала с моей дверью?       Холодный голос Реджины, ее поднятые брови, ее царственная осанка и идеальная прическа вдруг сложились в единое целое и Эмма остановилась, притихшая. Посмотрела на ладони: искры исчезли.       — Ты переспала с ним, — обреченно сказала Эмма, глядя на носки собственных сапог и боясь поднять взгляд на Реджину. — Ты все-таки с ним переспала.       — И поэтому ты сломала мою дверь?       — Да чтоб ты провалилась вместе со своей дверью! — неожиданно для себя самой выкрикнула Эмма. — Это единственное, что тебя волнует? Неси молоток и гвозди, и я приделаю эту чертову дверь на место!       Она закрыла глаза, понимая, что еще чуть-чуть, и уже не сможет сдерживать слезы. Ее колотило изнутри, сердце толкалось в грудную клетку и норовило переломать к чертям ребра.       «Переспала».       «Переспала с Робином».       «Реджина».       — Эмма, посмотри на меня.       Она мотнула головой, понимая, что ведет себя как ребенок, но не находя в себе сил сделать хоть что-то взрослое. Ощутила теплую руку на щеке и снова замотала головой, пытаясь отстраниться от этого прикосновения.       — Ты что, была в склепе?       — Была, — сказала Эмма, не открывая глаз. Она чувствовала, что Реджина стоит совсем рядом, очень близко, и одна ее ладонь касается щеки, а другая легла на плечо. Ладонь, которая несколько часов назад касалась Робина. Робина, твою мать!       — Ты идиотка, слышишь, Свон? Ты просто идиотка.       Эмма вскинула руки, чтобы оттолкнуть Реджину, но стоило ей коснуться ее, стоило ощутить пальцами ткань ее пиджака, ощутить тепло кожи под этой тканью, как вся решимость куда-то исчезла, растаяла, и слезы стало невозможно больше сдержать.       — Я знаю, что это не мое дело, — прошептала Эмма, цепляясь пальцами за пиджак Реджины. — Знаю, что меня это не касается, знаю, что ты имеешь право спать с тем, с кем хочешь, и я здесь вообще ни при чем. Я все это знаю, ясно? Отлично знаю.       — Ну, конечно, — согласился с ней голос Реджины. — И именно поэтому ты прибежала сюда вся искрящаяся от злости и сломала мою дверь.       — Да что ты привязалась к этой двери?!       Она рванулась, на этот раз назад, но Реджина ухватила ее обеими руками — одной за плечо, другой — за шею, и притянула к себе. От близости ее тела, от ее запаха — запаха свежести с легким налетом дыма, от кожи ее щеки, прижавшейся к щеке Эммы, от нежности ладони, удерживающей за шею, — от всего этого было так тошно, так тяжело, что слезы снова подступили к глазам, а ком — к горлу.       Она переспала с ним. Она это сделала.       — Посмотри на меня, — снова попросила Реджина, и Эмма не смогла замотать головой, ведь тогда щека Реджины перестала бы касаться ее щеки, а этого никак нельзя было допустить, никак.       И она открыла глаза.       Реджина почувствовала это, наверное, потому что отстранилась чуть, по-прежнему прижимая Эмму к себе, и посмотрела на нее, и улыбнулась как-то растерянно и жалко.       — Мне не понравилось, — выдохнула она, и Эмма вспыхнула от ее слов. — Слышишь, Эмма? Мне совсем не понравилось.       Мир совершил еще один оборот вокруг своей оси, и стены закружились вместе с ним, и весь Сторибрук закружился тоже. И запах дыма стал тише, а запах свежести — ярче, и стало наплевать на то, что было вчера, и на то, что было сегодня, стало наплевать тоже.       — Я не понимаю, что со мной, — прошептала Эмма, в комок сжимая ткань пиджака на спине Реджины. — Может быть, ты знаешь? Что со мной?       — Я не знаю, Эмма. Я только знаю, что мы не должны… Понимаешь? Мы не должны.       Ее ладони поднялись вверх и опустились на затылок Эммы. Мягко нажали, противореча всем сказанным сегодня, да и ранее тоже, словам. И, коснувшись лбом лба Эммы, Реджина сказала еле слышно:       — Одну минуту. Мы позволим себе одну только минуту.       От первого прикосновения ее губ у Эммы подогнулись колени, и лишь каким-то отчаянным чудом она удержалась на ногах. Удержалась, изо всех сил вцепившись в Реджину, то ли прижавшись к ней, то ли прижимая ее к себе — было уже не разобрать, да и разбирать не хотелось, потому что искры, совсем недавно срывающиеся с ладоней, словно бы ушли внутрь, к груди, и стали совсем ручными, ласковыми, нежными.       И кому какое дело, что нельзя и запретно целовать женщину, которая еще недавно была злой, которая еще недавно вызывала лишь ненависть и ярость. Кому какое дело, что нельзя — невозможно! — так легко и быстро расстегивать пуговицы на ее пиджаке, и вытаскивать блузку из-под пояса юбки, и забираться под ткань — со всхлипом, со стоном, и гладить, гладить кончиками пальцев раскаленную кожу спины, сжимать бока и снова гладить спину.       Нельзя обмирать и плавиться под ее пальцами, ласкающими волосы на затылке. Нельзя проникать между с готовностью приоткрытых губ языком, нельзя задыхаться от нежности, распирающей грудь изнутри, нельзя думать о том, как бы половчее оказаться с ней на полу, чтобы сбросить с себя нелепые одежки, и коснуться ее по-настоящему, полностью, всем телом, пусть даже неизвестно, как, и неизвестно, к чему это приведет, но разве эта неизвестность — не самое прекрасное, что только может быть в мире? Разве эта неизвестность не плавит рассудок и не взрывается в висках немыслимо разнузданными фантазиями? Разве?..       Звук пришедшего сообщения заставил их вздрогнуть и отпрянуть друг от друга. Эмма бестолково похлопала себя по карманам, но вспомнила, что мобильный остался в машине, и посмотрела на Реджину.       — Это от твоей матери, — услышала она срывающийся голос. — Секунду, я прочту.       От Мэри Маргарет? Эмма с ног до головы покрылась холодным потом. Вспышка ненависти вернула искры на место, к ладоням, и энергия снова начала сгущаться. Эмма развернулась и бросилась бежать. Куда угодно, лишь бы подальше от Реджины.       «Только не навредить», — билось у нее в висках.       Только не навредить.       ***       Сообщение, пришедшее несколько минут назад, гласило: «Генри ранен. Срочно ждем тебя у нас. Белоснежка».       Конечно же, после прочтения этого сообщения Реджина больше не могла думать ни о чем, кроме того, как побыстрее оказаться в квартире Чармингов. Она перевела взгляд с экрана телефона на Эмму, чтобы перенести их обеих к Генри, но увидела лишь следы от грязных сапог, оставшиеся на полу.       Эмма сбежала. И уж кто-то, а Реджина ни за что не стала бы ее винить.       Решив, что с чувствами мисс Свон она разберется позже, Реджина одним взмахом руки переместила себя к ненавистной двери, за которой жили ее самые старые враги.       Враги оказались в полном сборе: растолстевшая после родов Мэри Маргарет, одетый в идиотскую рубашку Дэвид, ледяная Эльза, окинувшая ее испуганным взглядом, и — куда без него? — капитан одноручка.       — Где Генри? — спросила она, влетая в квартиру. — Он в порядке?       — Да, — ответил за всех Дэвид. — Он наверху. Мы всю ночь пытались тебе дозвониться.       Реджина нахмурилась.       — Ах простите, что не откликаюсь на каждый ваш призыв, — ехидно сказала она, доставая из кармана пузырек. — Но я принесла вам зелье поиска, чтобы вы могли, наконец, отыскать сестру ледышки. А теперь могу я увидеть сына?       Мэри Маргарет с насмешливым выражением лица поманила ее пальцем.       — Сначала застегни до конца блузку.       Реджина ничего не ответила. Поправила одежду и рванула наверх, к Генри.       Она нашла его в спальне, одиноко сидящим на краю кровати с комиксом на коленях и грязной тряпкой, прижатой к царапине на шее. Черт возьми, эти идиоты не просто оставили его одного, но даже рану не обработали?       — Давай поговорим, — предложила она, присев рядом. — Что произошло?       Генри покачал головой. Похоже, говорить ему совсем не хотелось, и Реджина молча убрала его руку с тряпкой и посмотрела на царапину. Ничего страшного она не увидела, но на всякий случай залечила ранку магически.       — Генри, кто это сделал? — спросила мягко. — Просто скажи, кто?       — Эмма, — ответил он, и она едва сдержала возглас.       Эмма? Эмма ранила Генри? Невозможно, немыслимо.       — Ее магия вышла из-под контроля, — продолжил он грустно. — Она сбежала, чтобы никому не причинить зла, но я нашел ее, и…       Дальше можно было не продолжать. Все ясно: вместо того, чтобы усиленно учиться и овладевать магией, Эмма позволила магии овладеть собой. Но ведь всего несколько минут назад она отлично справлялась, разве нет? Или… Или она и прийти-то осмелилась только из-за чертовой магии?       Реджина вздохнула, начиная понимать. Напуганная Эмма искала ее, чтобы получить помощь, а вместо этого нашла следы их с Робином ночного рандеву. Не удивительно, что она так разозлилась: на ее месте кто угодно ощутил бы себя преданным.       — Наверное, классно иметь магию, — сказал Генри, и Реджина посмотрела на него. — Я хотел помочь маме, но ничего не смог сделать, потому что я — просто человек. Без магии и всего такого.       Она вздохнула, обезоруженная искренностью этих слов. Как там говорила Эмма? «Наш сын — непростой мальчик»?       — Каждому из нас дан свой дар, — сказала она, опуская руку на его плечо. — Вспомни, как много ты сделал для нас всех. Ты привез сюда Эмму, ты помог ей разрушить проклятие, ты помог мне измениться и стать лучше. Никогда не говори, что ты — просто человек. Ты особенный, милый. Очень особенный.       Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.       — И не волнуйся об Эмме, — добавила с теплом. — Она герой, а мы оба знаем, что…       — Добро всегда побеждает, — закончил вместо нее Генри.       — Верно.       Она поцеловала его в лоб, обняла за плечи и замерла так, думая о том, как много пропустила из-за дурацкой ночи с Робином. Теперь, когда его не было рядом, она могла думать внятно и удивлялась: как она вообще позволила этому случиться? Почему поддалась? Почему не сказала «нет»?       — Мам, — услышала она тихое. — Ты поможешь Эмме? Мне кажется, если кто-то и сможет помочь, так это ты.       — Конечно, — улыбнулась она в ответ. — Конечно, малыш. Я помогу.       Вдвоем они спустились вниз, и навстречу немедленно поднялся Дэвид. Обнял Генри и увел его пить какао. Реджина посмотрела на Мэри Маргарет:       — Думаю, с ним все будет в порядке, — сказала она, опираясь локтями на кухонную стойку. — И спасибо, что предупредила про блузку. Думаю, Генри сейчас ни к чему знать о моей личной жизни.       «Особенно если учесть, что львиная доля этой самой личной жизни связана теперь с его матерью».       — Под личной жизнью ты подразумеваешь Робина Гуда? — спросила Мэри Маргарет. — Вы с ним…       Реджина со вздохом качнула головой, изображая «ни да, ни нет». Ее куда более беспокоила сейчас ситуация с Эммой, чем с Робином. Целоваться с ней оказалось очень… захватывающим занятием. Слишком захватывающим.       — Да ладно, Реджина, — по-своему поняв ее жест, сказала Мэри Маргарет. — Ты не должна этого стыдиться.       — Знаю, что не должна. Но мне стыдно.       «Я целовалась с твоей дочерью. Боже мой, я действительно это делала».       — Все нормально? — Дэвид подошел и остановился рядом с женой. Реджина удивленно посмотрела на него:       — Кстати, а что ты здесь делаешь? — спросила она, радуясь возможности сменить тему. — Разве ты не должен сейчас искать Эмму?       Ох уж эти переглядки Чармингов в стиле «Как, разве ты не знаешь?»       — Эмма звонила, — сказал Дэвид. — Она сказала, что нашла способ избавиться от магии.       — Избавиться? И вы ей позволите?       Мэри Маргарет покраснела и опустила глаза. Вместо нее снова ответил Дэвид:       — Мы поддерживаем нашу дочь в любом ее решении.       «Правда? Может, тогда обсудим, как прекрасно она целуется?»       — Мы тут не о старых туфлях говорим, — возмутилась Реджина. — Скажите, что вы пошутили.       Черт бы их побрал, они снова переглянулись.       — Может, это кажется радикальным, — неуверенно сказала Мэри Маргарет. — Но только так Эмма может быть уверена, что больше никому не причинит вреда.       Реджина всплеснула руками.       — Так давайте заодно выбьем ей все зубы, — предложила она. — Только так мы сможем быть уверены, что она никого не покусает. Черт, это, похоже, самая идиотская ваша идея.       — Но так она сможет быть нормальной, — возразил Дэвид.       Ну, конечно. Нормальной. Реджина сосчитала до десяти, прежде чем ответить.       — Как думаете, о чем я больше всего жалею? — спросила она. И сама же ответила: — О том, что не поддержала Генри, когда он понял, какой он особенный. Когда ты, — она посмотрела на Мэри Маргарет, — дала ему книгу сказок, это открыло для него целый мир. Но я настолько боялась его потерять, что попыталась убедить его, что он сходит с ума, и что все можно исправить, если он станет нормальным. Я рада, что ему хватило ума не послушать меня.       Мэри Маргарет испуганно посмотрела на мужа и Реджина поняла, что победила.       — Мы должны найти ее, — сказал Дэвид, и от этого чертового «найти» раздражение снова вспыхнуло в груди. — И, кстати, где зелье поиска?       — И где Эльза?       ***       — Итак, до того, как мы прервались, ты рассказывала мне про Робина.       Мэри Маргарет, Реджина и Дэвид шли по дороге, на которой часом раньше обнаружили следы Эммы. Дэвид ушел вперед, а Мэри Маргарет, похоже, решила сыграть в игру «Доморощенный психоанализ, часть вторая».       — Рассказывать нечего, — объяснила Реджина, думая об Эмме. — Ничего не сложится. Со мной всю жизнь так: то, что противится моему счастью, могущественнее, чем я.       «Женатый разбойник, любовь к которому пусть и порочна, но вполне одобряема героями, или чертова спасительница, отношения с которой сделают из меня даже не Злую королеву, а Очень Злую королеву».       — Посмотри на нас с Дэвидом, — сказала Мэри Маргарет. — Нам тоже часто казалось, что ничего не складывается и весь мир против нас. Но мы как-то проходили через это, и знаешь, почему? Потому что у нас есть надежда.       Реджина усмехнулась. Надежда. Ну, да.       — Если бы тебе платили по четвертаку каждый раз, когда ты произносишь слово «надежда», ты уже стала бы самой богатой жительницей Сторибрука.       — Я серьезно, — возразила Мэри Маргарет.       — Тебе легко говорить, ты же герой. Стоит тебе попросить, и помощь тут же оказывается на пороге, как по волшебству.       Мэри Маргарет покачала головой, плотнее запахивая полы куртки: ночной воздух окраины Сторибрука и впрямь был холодным.       — Когда делаешь добрые дела, мироздание заботится о тебе, — сказала она задумчиво. — И я отказываюсь верить в то, что твое счастье невозможно: для этого ты прошла слишком большой путь. Пусть ты спишь с тем, с кем не должна, но…       Она понизила голос.       — Ты не во всем злая, Реджина. А я — не во всем добрая. Все не так просто.       — Но тот, кто всем этим управляет, похоже, считает именно так. Ты — герой, а я — злодей. Свобода воли? Черта с два.       «А, кроме того, узнай ты, чем я занималась сегодня с твоей дочерью, точно заговорила бы по-другому».       — Постой, — попросила Мэри Маргарет. — Ты выбрала Робина потому что он тебе нравился или потому что фея предсказала, что он — твоя судьба?       Реджина подумала.       — Наверное, и то, и другое, — призналась она. — Думаю, предсказание определенно сыграло свою роль.       — Так, может, в этом и проблема? — почему-то обрадовалась Мэри Маргарет. — Ты слишком сосредоточилась на судьбе, и перестала прислушиваться к собственным чувствам и желаниям. Может быть, твоя судьба вовсе не Робин, откуда тебе знать?       Несколько минут они шли молча. Реджина обдумывала услышанное и колебалась, задать вертящийся на языке вопрос, или не стоит. Но она не была бы Реджиной, если бы струсила. И спросила, не глядя на Мэри Маргарет:       — Что бы ты сказала, если бы я выбрала не Робина, а, скажем, Голубую фею?       Она могла бы поклясться, что услышала, как щелкнула челюсть Мэри Маргарет из-за широко раскрывшегося рта. Вот тебе и ответ. Все просто: принцы женятся на принцессах, а не на охотниках из соседнего королевства.       — Голубую фею? — переспросила Мэри Маргарет. — Хочешь сказать, если бы ты выбрала женщину? Что ж, это было бы странно и сложно, но…       — Но что? — Реджина остановилась и посмотрела на нее. — Договаривай!       Мэри Маргарет выдавила улыбку.       — Ты бы никогда не смогла выйти за нее замуж, так? И у вас точно не было бы детей. И вы вынуждены были бы всю жизнь провести под пристальным вниманием соседей, потому что едва ли жители Сторибрука приняли бы это так легко, верно? Хочешь верь, хочешь нет, но я бы не желала тебе такой судьбы.       Реджина кивнула, ощущая, как по венам растекается что-то болючее и острое. Как будто осколки пресловутой надежды впиваются в жилы изнутри и терзают кровь.       Все верно. Все так. Никакой свадьбы, никаких детей, никаких друзей. Поменять одно одиночество на другое, только и всего. Это — не счастливый финал. Это вообще никакой не финал.       — Вот об этом я и говорю, — сказала Реджина с грустью. — В нашем мире нет места ненормальности. Нет места уникальности, нет места особенностям. Все записано в чертовой книге сказок: Белоснежка и Прекрасный принц, Русалочка и Эрик, Аврора и Филипп. А на долю Злой королевы остается только боль и разочарование. Как цена за все, что эта королева успела натворить.       Мэри Маргарет протянула руку и осторожно коснулась ее ладони.       — Надежда, помнишь? Просто верь в это, и это сработает. Вот и все.       И словно откликаясь эхом на ее слова, в кармане пиджака зазвонил телефон. Реджина ответила и удивилась, услышав голос Робина, кричащего сквозь помехи, что он что-то нашел и она немедленно должна явиться к нему.       — Я не могу… — начала она, думая об Эмме: об одинокой, потерянной, растерявшейся Эмме.       Но Мэри Маргарет делала ей знаки, и она поняла, что об Эмме теперь будут думать другие. Что произошедшее сегодня никогда не должно повториться. Если она хочет стать частью этого чертового героического мира, то ее место — рядом с Робином, и нигде больше.       — Я скоро буду, — сказала она. И добавила, посмотрев на Мэри Маргарет: — Похоже, ты только что выиграла четвертак.