Когда гаснут костры

      Поздний вечер влажным холодом проникал под пиджак и оседал каплями. Реджина поежилась, выбравшись из машины и стремительно преодолевая расстояние от парковки до дома. И совсем не удивилась, увидев сидящую на ступеньках растрепанную Эмму.       — Заходи, — кивнула, открывая дверь. — Сегодня все душещипательные беседы будем вести у камина, иначе я умру от переохлаждения.       Эмма пробормотала что-то неразборчивое, но внутрь зашла. Сняла куртку, стряхнула с нее капли и оглянулась: куда бы повесить?       — Давай сюда.       Реджина отобрала у нее куртку, сбросила пиджак и аккуратно развесила все это на крючки. Махнула рукой, при помощи магии разжигая камин: возиться со спичками совсем не хотелось, да и сил не было.       — Дверь, — услышала она мрачное и оглянулась на Эмму.       — Что «дверь»?       — Ты что… Сама ее починила?       Дверь починил Робин, но Реджина не хотела произносить этого вслух. Она молча прошла в комнату и присела на диван, вытягивая ноги в сторону приятно пахнущего дымом камина. Приятное тепло разлилось по лодыжкам, поднялось выше — по голеням, забралось под юбку и продолжило свое шествие выше.       — Я хочу поговорить с тобой, — Эмма села рядом, но расстояние между ними вполне можно было назвать очень целомудренным. — Обо всем, что произошло.       — Ты избавилась от магии? — проигнорировав ее слова, спросила Реджина. — Или твои идиоты-родители все же успели тебя остановить?       — Успели. На самом деле, меня остановила Эльза: она первая меня нашла и убедила не отказываться от этого.       Эльза. Что-то царапнуло внутри, но Реджина не обратила на это внимания.       — А ты? — задала свой вопрос Эмма. — Мэри Маргарет сказала, что твой… — похоже, она проглотила слово «валенок», — Робин нашел что-то важное?       — Нашел, — согласилась Реджина. — Вырванную страницу из книги сказок. Страницу, на которой я все же вхожу в ту таверну много лет назад и встречаю там еще не женатого на Мэрион Робина.       Эмма хмыкнула.       — И что в этом важного? Все могло сложиться иначе, но ты и раньше это знала.       — Эмма…       Черт, как же тяжело подбирать слова, когда на сердце не злость, а грусть и… понимание. Как же тяжело смотреть на нее и знать, что, какие бы слова ни были подобраны, они все равно отберут, отберут то, о чем сегодня так много говорила Мэри Маргарет. Отберут надежду.       — Брось, — сказала Эмма, и Реджина удивленно посмотрела на нее. — Я все поняла, не мучайся. Ты хочешь приложить все усилия для того, чтобы остаться с Робином. Я поняла.       Она сидела, опираясь локтями о колени и опустив голову вниз. Волосы закрывали лицо и невозможно было разглядеть, невозможно было понять, что она чувствует, говоря все это. Со стороны они, наверное, выглядели школьниками, решившими вдруг выяснить сложные и запутанные отношения. Но — вот беда — выяснять, к сожалению, было нечего.       — Эмма, ты же понимаешь, что из этого ничего не выйдет, — сказала Реджина холодно, понимая, что прячет за холодностью растерянность. — Совсем ничего. Мы не… Мы не просто две женщины, мы еще и абсолютно разные, враги по сути своей, и…       — И мои родители смешают тебя с землей, если узнают. Да, я знаю.       Реджина удивленно покосилась на Эмму. Ей что, все равно? Да как такое возможно?       — Есть еще Генри, — неуверенно добавила она. — И он вряд ли…       Она не успела договорить: Эмма поднялась на ноги и подошла к ней, остановившись между ней и камином и глядя сверху вниз. Ее глаза были красными, нос как будто заострился, а губы, напротив, набухли, сделавшись чуть больше, чем обычно.       — Ты трус, — сказала Эмма презрительно, и Реджина ахнула: так она с ней еще никогда не разговаривала. — Ты просто трус, вот и все. Давай, вали к своему идиоту, обустраивай с ним счастливый финал, семейное гнездышко в лесу, усыновляй Роланда, спасай Мэрион, делай что хочешь.       Реджина медленно начала подниматься.       — Да как ты смеешь?..       Резкий удар в плечо отбросил ее обратно на диван. Эмма придвинулась ближе и теперь, чтобы смотреть на нее, приходилось задирать голову.       — Он любит не тебя, — сквозь зубы прошипела Эмма. — Он любит ту тетку, которую ты ему старательно демонстрируешь. Заботящуюся обо всех кругом, улыбающуюся, прощающую, и черт знает какую еще. Но это — не ты. И однажды… — она запнулась, словно задохнувшись от эмоций, бурлящих в груди. — Однажды твое истинное «Я» выйдет наружу, и тогда ты увидишь, что никакой любви у вас не было, и быть не могло.       — Да что ты об этом знаешь? — возмущенно воскликнула Реджина. — Как ты можешь судить?       — Я знаю об этом очень много, — на губах Эммы заиграла злая усмешка. — Я видела тебя, Редж, видела тебя в роли злого мэра, в роли злой королевы, в роли карающей стервы, озабоченной лишь мечтами о мести. А какой видел тебя он? Плюшевым зверьком? Ласковой девочкой?       — Он…       Реджина покачала головой, не найдя слов. Все ее существо сопротивлялось тому, что она слышала, и хотелось немедленно ударить Эмму, оттолкнуть, смешать с землей. Но отчего-то она продолжала слушать.       — Ты переспала с ним, и тебе не понравилось. Знаешь, почему? Потому что это — не для тебя! Потому что секс с героическим разбойником — самое скучное занятие на свете. Потому что героические разбойники не зажимают тебя в углах на официальных мероприятиях, чтобы залезть под юбку, нет! Они чинно приводят тебя домой, снимают одежду и целуют тебя сверху вниз. Здорово, правда, Редж? Из года в год одно и то же: губы, потом шея, потом грудь. Затем он ложится сверху, и пошло-поехало. А предложи ему сменить позу, и получишь полный набор обвинений в распущенности! Не так?       Она уже почти кричала, а Реджина молча слушала, пытаясь удержаться от ответного крика. Черт, как она могла узнать? Как могла догадаться, что все было именно так? Как?       — Я скажу тебе, как, — Эмма ответила на незаданный вопрос. — Я сходила на свидание с Кэлом и меня чуть не стошнило от потока сладости, которой он залил меня с ног до головы. И я поняла, что с ним это всегда будет так: романтично, мило, в розовом свете, и… отвратительно скучно.       На этот раз смешок был громче и злее. Эмма отвернулась к камину, а Реджина, не в силах пошевелиться, смотрела на ее спину, на напряженные бедра, на сжатые в кулаки руки.       — Ты всю жизнь так делала, — услышала она горькое. — Когда ты хотела, чтобы тебя любили, ты не искала человека, который сможет полюбить тебя настоящую. Ты шла и делала из себя того, кого можно было любить. Твоя мать могла любить только покорную Реджину? Ты была покорной. Дэниэл мог любить только нежную? Ты стала нежной. А потом решила, что это слишком утомительно, верно? Зачем всякий раз изображать из себя то, чем не являешься, если можно просто стать злой и всех ненавидеть. Отрицать то, что тебе недоступно. Очень просто. И эффективно.       Эмма повернулась обратно и покачала головой.       — Это не сработало только с Генри, и со мной. Он не принял Реджину-хорошую-мать-Миллс. А я не поверила в Реджину-мерзкую-стерву-Миллс. И ты испугалась этого до чертиков. Испугалась так, что рванула дальше себя менять. Решила: раз Генри любит героев, то ты должна стать героем. А если бы он любил Черепашек Ниндзя, а, Редж? Ты приделала бы себе на спину канализационный люк и научилась бы драться на нунчаках?       — Что за чушь ты несешь? — прищурившись и разделяя слова паузами спросила Реджина. Она больше не могла сдерживаться: злость внутри стала слишком большой, как будто до сих пор дремала там, а теперь очнулась, разбуженная. — Мисс доморощенный психоанализ? Берешь пример с мамочки и раздаешь диагнозы направо и налево?       Она наступала, а Эмма пятилась к камину. Но испуга на ее лице не было. Не было, черт бы ее побрал!       — Откуда тебе знать, какой хотела стать и какой стала? Откуда тебе знать, почему я выбрала именно этот путь? Ты мне кто? Брат, сестра? Друг? Остынь, Свон! Ты ничего обо мне не знаешь.       — Я знаю достаточно!       Теперь наступила очередь Реджины пятиться. Эмма делала шаг за шагом, надвигаясь на нее, пока под коленями снова не оказался диван и она не рухнула на него, больно ударившись рукой о дерево подлокотника.       — Посмотри на меня, — приказала Эмма, нависая сверху и опираясь ладонями о спинку дивана. — Посмотри и скажи, что я не права. Только, будь добра, скажи это так, чтобы я поверила.       — Эмма…       — Да хватит уже! — сильная пощечина обожгла щеку Реджины, и она с ужасом схватилась ладонями за лицо, не веря, что Эмма и впрямь ударила ее. — Хватит притворяться! Давай, выпусти это. Скажи то, что думаешь на самом деле. Скажи то, что на самом деле чувствуешь!       Мир покачнулся, и Эмма покачнулась вместе с ним. Реджина ощутила, как злость, распустившая свои щупальца по всему телу, проникла к глазам и словно заморозила их, сделав ледяными и каменными.       — Хочешь правды? — улыбнулась она, одним жестом откидывая Эмму от себя и роняя ее на пол. — Изволь.       Черт возьми, это было так приятно: снова царственно подняться на ноги, царственно посмотреть на валяющуюся у этих ног Эмму, царственно скривить губы в усмешке и слегка прищурить глаза.       — Если хотя бы раз кто-то — ты, или Робин, или — упаси бог! — Генри увидит меня настоящую, то я снова останусь одна. Тебя и Робина я убью, а Генри не захочет иметь со мной ничего общего. Вот твоя правда, Свон. Наслаждайся.       Она удовлетворенно кивнула, разглядев на лице лежащей на полу Эммы страх.       — Видишь? Ты боишься меня. Любой бы боялся, если честно, потому что настоящая Реджина Миллс — это гораздо хуже, чем ты можешь себе представить. Поэтому прочь иллюзии, Свон. Ты не знаешь меня настоящую. И не узнаешь.       — Увидим.       Это прозвучало как-то растерянно и по-детски, но сам вид Эммы, поднимающейся на ноги и мрачно смотрящей на Реджину, заставил попятиться.       Что? Она не испугалась? Она не собирается бежать?       — Снежная зараза наслала на Сторибрук проклятие искаженного взгляда, — сквозь зубы произнесла Эмма, останавливаясь и исподлобья глядя на Реджину. — Это означает, что, когда проклятие придет, у каждого из нас выйдут наружу все самые темные стороны, самые потаенные желания. Вот тогда и увидим, настолько ли ты страшная, как думаешь об этом сама. Реджине показалось, что по ее позвоночнику пролилось несколько пинт ледяной воды. Боги, неужели это правда? Неужели она правда это сделала?       — Правда, — с каким-то садистским выражением лица подтвердила Эмма. — И я знаю, что ты собираешься сделать, Редж. Спрячешься за семью замками, чтобы тебя никто не видел, верно? Валяй, действуй. Огради своего валенка от неприглядной правды. Потому что мы обе хорошо знаем, что настоящая ты ему не понравишься.       Она больше не сказала ни слова. Забрала куртку, молча накинула ее на плечи и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Реджина осталась стоять.       ***       — Эмма, ты уверена, что это необходимо?       — Да, если ты не хочешь в припадке безумия убить отца, меня и Нила. И отдай, пожалуйста, ключ, который ты стащила у меня со стола.       Мэри Маргарет изобразила возмущение, но Эмма, просунув руку между прутьями решетки, вытащила ключ у нее из-за пояса и демонстративно помахала им туда-сюда. Вот они, гены Белоснежки: проклятие еще не действует, а она уже тащит все, что плохо лежит. В соседней камере Дэвид осматривал аккуратно заправленную койку.       — И долго нам предстоит здесь сидеть?       Эмма пожала плечами.       — Пока мы с Эльзой не найдем способ остановить ту хрень, которую наслала Снежная зараза. Сестра Эльзы найдена, и на повестке дня только две проблемы: проклятие и отправка Снежных гостей обратно домой.       Была еще третья проблема, но о ней родителям знать не стоило. Эмма еще раз проверила надежность решеток и повернулась к стоящей рядом Эльзе.       — Давай попросим твою сестру побыть с ними, — предложила она.       — Анну? — удивилась Эльза. — Зачем?       Эмма закатила глаза.       — Затем, что на тебя, меня и Анну это чертово проклятие не подействует, и нам не помешает трезвое звено, которое проконтролирует, чтобы мои мама и папа не убили друг друга, пока мы будем разбираться со Снежной заразой.       — А как же Генри? — спросила из камеры Мэри Маргарет. — Где будет он?       Эмма поморщилась. По договоренности с Реджиной, Генри остался в ее кабинете, запертый на все возможные виды магии. Но об этом никто не должен был знать, даже ее родители.       — Генри в порядке, — сказала она быстро. — Он будет в безопасности.       Она ухватила Эльзу за руку и оттащила за собой в допросную, где их уже дожидалась Анна.       — Слушайте, — сказала шепотом. — Анна остается здесь и присматривает за ними, так? Мы с Эльзой отправляемся искать Снежную дрянь, чтобы заставить ее снять проклятие.       — Как мы сможем ее заставить? — удивилась Эльза. Анна попыталась возмутиться на тему «остается здесь», но ее никто не стал слушать.       — При помощи магии, как же еще, — ответила Эмма. — Если ударить вдвоем, одновременно, то это вполне может сработать.       Эльза покачала головой.       — В прошлый раз из этого ничего не вышло. Может быть, нам позвать на помощь Реджину?       Реджину, ну, да. Реджину, которая, узнав о проклятии, побежала предупреждать о нем любимого Робина. Реджину, которая добровольно заточила себя в склепе, чтобы никто не смог увидеть ее злой. Реджину, которая весь последний день вела себя так, словно между ними ничего не происходит и никогда не происходило.       — Справимся сами, — решила Эмма. — Кто знает, в каком состоянии будет Реджина, когда проклятие начнет действовать. Я бы не стала рисковать.       Действие проклятия они увидели очень скоро. Едва Эмма договорила, как участок заволокло странным, дурно пахнущим дымом, а когда дым развеялся, из-за решеток начали раздаваться вопли. Эмма, Эльза и Анна поспешили туда.       — Прекрасный принц, — издевалась Мэри Маргарет, презрительно глядя на скривившегося мужа. — Наконец-то я ясно тебя вижу. Пастух, волею случая затесавшийся в клан королевских особ.       — А ты — избалованная принцесска, вечно убегающая от проблем!       Эмма и Эльза переглянулись.       — Нам пора, — хором сказали они, не слушая возражений Анны, и выскочили из участка.       На улице было сумрачно, холодный ветер пробирался под куртку и морозил кожу.       — Проклятие же не вкладывает в их мысли ничего нового, верно? — спросила Эмма, двигаясь по пустынной улице рядом с Эльзой. — Оно просто выносит на поверхность то, что они не произносят вслух.       — Именно так, моя дорогая.       Черт бы ее побрал, еще одну любительницу появляться неожиданно! Эмма отпрыгнула, обернулась и за руку подтянула к себе Эльзу. Снежная королева, появившаяся из ниоткуда, смотрела на них тепло и ласково, но это больше не смогло бы никого обмануть.       — Давай, — шепнула, призывая энергию на кончики пальцев.       И… Ничего не вышло. Ладони не заискрились от магии, светящийся шар не полетел в сторону Снежной королевы, и сама она — по-прежнему улыбающаяся — продолжила с улыбкой смотреть на них.       — Ленточки, — поняла Эмма, показывая на куски ткани, овивающие их с Эльзой запястья. — Они не дают нам причинить ей вред.       Королева засмеялась и исчезла, а Эмма попыталась развязать ленту, и не смогла.       — Как там она говорила? — попыталась вспомнить она. — Что-то вроде того, что эти ленты делают нас семьей, и любви, которая заложена в них, нет равных.       — Значит, чтобы снять их, понадобится равноценная ненависть, — подхватила Эльза. — Вот только где мы найдем столько ненависти?       Эмма вздохнула.       — Думаю, я знаю, где.       ***       Убить. Уничтожить. Растерзать. Разорвать на части. Скормить собакам.       В висках бьется ярость, в груди больно и тяжело, но это ничего, это можно было бы пережить, если бы не разрывающая голову, туманящая глаза жажда, которую невозможно утолить, можно лишь приглушить на время, убив, растерзав, разорвав на части.       Была бы здесь сейчас Белоснежка… Ах, как было бы прекрасно проткнуть ее насквозь острым мечом и смотреть, как из ее глаз медленно утекает в никуда вся ее никчемная глупая жизнь.       Или Робин. Как насчет Робина? Сейчас она бы с радостью объяснила ему, как отвратительно было то, что он сделал. А затем воткнула бы в него тот самый меч, или… Или нет, не воткнула бы, а отрезала ту часть тела, которой он позволил себе осквернить ее, осквернить королеву!       Она чувствовала себя зверем, запертым в клетке, и в эти минуты она и была таким зверем: взбешенным, ничего не видящим, кроме ненавистных прутьев, и мечтающим только о том, как уничтожит своих мучителей.       Ее взгляд упал на поверхность зеркала. Что? Это еще что за дьявол? Почему на ней эти странные тряпки? Разве так пристало одеваться королеве?       Взмах ладони, и наряд изменился, живот привычно стянуло корсетом, а бедра — узкими брюками. Так-то лучше. Королева должна выглядеть по-королевски. Ведь скоро, совсем скоро к ней пожалуют гости. И она будет готова их встретить.       Время тянулось невыносимо долго, как будто наматывалось резинкой на веретено и медленно крутилось, отдаваясь дрожью в кончиках пальцев. Реджина сидела и смотрела в зеркало, стараясь не думать, не планировать, не загадывать. Знала: стоит начать, и остановиться она уже не сможет, и тогда ожидание станет невыносимым, а этого она допустить не могла.       Прошло около часа прежде чем снаружи склепа послышался шум. Реджине показалось, что прошла целая вечность.       Прислушиваясь к доносящимся звукам, она приняла подобающую королеве позу и ухмыльнулась, поведя носом. Свон. Кто же еще? Кому бы еще хватило ума идти прямо в клетку с пышущим злобой тигром? Только идиотке Свон.       — Ого, — услышала она, и обернулась. Надо же, Эмма приволокла с собой ледяную подружку. Что ж, так будет еще интереснее. — Я думала, до Хэллоуина еще далеко. Как ты носишь эти тряпки?       — С грацией и достоинством королевы, — ухмыльнулась Реджина, поводя плечами. — Ты как раз вовремя, Свон. Я как раз читала, как превратить тебя в стриженный куст для моего сада.       Эмма задумчиво склонила голову и покосилась на Эльзу. А дальнейшее стало вдруг происходить очень быстро, так быстро, что Реджина успела лишь ахнуть, а Эльза уже стояла, застывшая, а сама Эмма сделала несколько стремительных шагов вперед и остановилась лишь когда до Реджины осталось всего несколько дюймов.       — Давай, — прищурившись, сказала она. — Действуй.       Такого Реджина даже представить себе не могла. Смертный враг, самый ненавистный, самый мерзкий — и вдруг сдается? Или это такая игра?       Она ощутила, как кривится лицо гримасой отвращения, как из глубины груди вырастает всплеск ярости, всплеск силы, и одним рывком швырнула всю эту ярость и силу в опустившую руки Эмму.       Ее отбросило прямо на шкаф с зельями, и они посыпались сверху на упавшее тело. Реджина прислушалась к себе. Отлично. Хорошее начало.       — И все? — услышала она и не поверила своим глазам. Эмма медленно поднималась на ноги, стряхивая с себя осколки. Ее рука, похоже, была вывихнута: висела как плеть, не шевелясь. — ЭТИМ ты хотела меня напугать? Если так, то у тебя не вышло.       Яростный рык вырвался из груди Реджины и расплылся по губам оскалом. Эта дрянь смеет играть с ней? С ней, Злой королевой?       Еще один удар магии, на этот раз сильнее, и Эмма снова отлетела в сторону. На этот раз она долго не поднималась, и Реджина с улыбкой рассматривала ее поверженное тело, разорванную в нескольких местах куртку, и вывернутую теперь уже точно под невозможным углом руку.       Но, черт возьми, прошла минута и чертова Свон снова начала вставать! Осторожно, медленно, но она встала, и сделала шаг, и посмотрела на Реджину, и в глазах ее вдруг ясно прочиталась… жалость?       ЖАЛОСТЬ, черт побери все на свете?!!       — Я сказала тебе однажды, и повторю сейчас, — голос Эммы звучал тускло и тихо. — Ты можешь бить меня, можешь отталкивать сколько угодно, можешь даже убить. Я все равно не уйду.       Реджина закричала, не в силах сдерживать бьющуюся изнутри ненависть. В следующий удар она вложила всю свою силу, всю ярость, все неистовство, все бешенство. От потока энергии, сорвавшегося с ее рук, Эмму подкинуло в воздухе и обрушило вниз, прямо на обломки шкафа, на осколки бутылок от зелий, на беспорядочно разбросанные книги.       — Неплохо, — услышала Реджина, и Эмма снова начала подниматься. — Но это всего лишь тело, Редж. Оно не имеет такой уж ценности.       Все последующее слилось в единый поток ненависти и злобы с одной стороны и теплой усмешки — с другой.       Реджина раз за разом швыряла в Эмму все новые и новые потоки энергии, но Эмма всякий раз поднималась, сплевывала кровь, вытирала разбитую губу, и говорила что-то, от чего ярости становилось еще больше.       Удар, и она говорила: «Я не боюсь тебя».       Еще удар, и — «Можешь бить сколько хочешь, я все равно не уйду».       Еще один, и в ушах звенело отчаянное: «Такой ты мне нравишься больше».       Нравишься? Боги, нравишься?!       — Свон, — прошипела Реджина, вставая ногой на в очередной раз поверженную Эмму, на теле которой, похоже, уже не осталось ни одного живого места. — Какого дьявола ты делаешь? Что ты хочешь доказать?       Она смотрела на нее сверху вниз и не могла понять. К чему все это? К чему терпеть такую боль (а боли было много, чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть на покрытое ссадинами и кровоподтеками лицо, на заплывший глаз, на вывернутые под странным углом руки). К чему раз за разом делать шаг, если знаешь, что тебя все равно отбросят, что снова будет больно? К чему?       — Мне нечего доказывать, Редж, — прохрипела лежащая на спине Эмма. — Я просто хочу быть сейчас здесь, вот и все. И я не уйду, что бы ты ни делала.       Реджина с силой надавила каблуком на живот Эммы, и та захрипела громче — от боли, от ощущения бессилия, от унижения. Не уйдешь, что бы я ни делала? Увидим.       — Значит, тело — это не так важно? — прищурившись, спросила Реджина и наклонилась, почти касаясь тела Эммы кончиками пальцев. — А как насчет сердца?       Она внимательно смотрела в глаза, торопясь заметить в них страх и ужас, но видела только тепло и какой-то ласково мерцающий свет. Да как такое вообще возможно?       — Забирай, — услышала она тихое и обреченное. — Все равно львиная доля этого дурацкого сердца принадлежит тебе. Можешь забрать его полностью, если хочешь.       Реджину словно ударило в грудь и отбросило назад. Она отшатнулась, пытаясь справиться с головокружением, с внезапно накрывшей все тело слабостью и тошнотой. Неловко шагнула, наткнулась на застывшую Эльзу, и оттолкнулась от нее, и кулем свалилась на холодный пол склепа, глядя вперед остановившимся взглядом.       — Эй, — послышалось рядом неуверенное. — Это не признание в любви, ничего такого. Я просто… Просто…       Она отмахнулась от этих слов, словно от надоедливых фей, и замерла снова, и прикрыла глаза, и попыталась успокоить дыхание. В том, что она услышала, было так много… Так много того, чего она не смогла бы описать словами, потому что их — этих слов — еще не придумали, или… или ей самой они были недоступны?       В том, что она услышала, было много свободы. Много запаха осеннего неба и потрескивания сучьев в ночном костре. Было много тумана, застилающего стоянку ранним утром, и холодной свежести ручья, обжигающей руки и лицо.       А еще в том, что она услышала, было много лжи. Все в этом было ложью — от первого до последнего слова.       — Ты говоришь так, чтобы приблизиться ко мне, — прошипела Реджина, на коленях подползая к кое-как умудрившейся сесть Эмме. — Приблизиться, а затем ударить, да так, чтобы на этот раз от меня точно не осталось ничего живого.       Эмма посмотрела на нее смущенно и, черт возьми, на этот раз в ее взгляде был страх, был. Но не тот страх, который она ожидала увидеть.       — Ты права. Я хочу приблизиться. Но не для того, чтобы ударить, а для того, чтобы увидеть, что ты прячешь за всей этой злостью и ненавистью. Я знаю, там что-то есть, и я хочу знать, что.       Она закричала, когда Реджина накинулась на нее, выкручивая и без того вывернутые руки. Кричала практически без остановки, протяжно и жалко, с длинным «а-а-а» на выдохе.       Реджина опрокинула ее на живот, подмяла под себя, навалилась на спину и, уткнувшись носом в растрепавшиеся по плечам светлые волосы, сказала:       — Там ничего нет. Ты ищешь то, чего просто нет.       Крик затих, превратившись в шипение — словно Эмма теперь сдерживала звуки за крепко стиснутыми зубами. Но, черт возьми, при этом она даже не пыталась пошевелиться, не пыталась вырваться!       — Ненависть — это единственное, что удерживает меня в этом мире, Свон. Ненависть — это то, что дает мне силы жить дальше. Я ненавижу твою мать, после я стала ненавидеть тебя. Не станет тебя — я найду, кого ненавидеть еще. Потому что без этого меня нет. И того, что ты ищешь, нет тоже.       Она отпустила руки Эммы и скатилась с нее, ощутив на мгновение, как впиваются в спину осколки бутылок, и радуясь этому ощущению. Посмотрела на сводчатый потолок склепа и прикрыла глаза.       — Я знаю, чего ты хочешь, — продолжила она, кривя губы в усмешке. — Вбила себе в голову, что Злая королева не такая уж злая, так? Забудь об этом. То, что ты видишь сейчас, именно это и есть настоящее. Ненависть, ярость, гнев, — и больше ничего.       Эмма молчала, лежа рядом, и Реджина несколько секунд вслушивалась в ее рваное дыхание.       — Знаешь, почему я выбрала Робина? — спросила она. — Потому что такому как он очень легко заморочить голову всей этой чепухой про героев и добро. Он никогда не разглядит того, что есть на самом деле, если я стану и дальше спасать идиотов, влезающих в неприятности, и улыбаться милой «ах-какая-я-добрая» улыбкой. Будь он умнее, этот фокус бы не прошел, но я выбрала его, потому что он не умен.       Черт, это было так странно: лежать на полу склепа, чувствовать боль в спине и руках от впившихся в кожу осколков, и знать, что твой самый лютый враг, поверженный, лежит рядом и не знает, что сказать. Не знает, что ответить. И думает, наверное, лишь о том, как бы поскорее разморозить свою ледяную подружку и сбежать отсюда куда глаза глядят.       — Знаешь, — услышала она вдруг. — Ты можешь снова сделать вид, что не услышала, но… Мне ты больше нравишься такой, как сейчас.       И снова ярость залила все тело от головы до пят, и гнев толкнулся в виски, и стало нечем дышать, и заискрилось, завертелось, понеслось, но Реджина не успела ничего сделать, даже открыть глаза не успела: Эмма рядом пошевелилась и вдруг навалилась на нее всем весом своего избитого тела, прижав к полу и причиняя ужасную боль.       — Давай, — сказала она, и это прозвучало почти весело. Настолько почти-весело, что это было даже страшно. — Давай, покажи мне.       Реджина почувствовала кровь на губах и поняла, что это кровь Эммы капает с ее лица. И она, не успев подумать, коснулась этой капли языком, и открыла глаза.       — Чего ты хочешь? — спросила сквозь зубы, даже не пытаясь пошевелиться. Лицо Эммы оказалось слишком близко к ее собственному, и волосы ее рассыпались по обе стороны, и глаза смотрели с вызовом и насмешкой.       — Тебя. Я хочу тебя.       Поцелуй размазался по губам новым привкусом крови и вскриком, родившимся где-то в горле Эммы, и оставшимся там. Краешком сознания Реджина успела подумать, что ей, должно быть, ужасно больно, и этот же краешек испытал невиданное раньше чувство восторга от осознания этого.       Ей больно. Эмме Свон больно. О да, и еще как!       Реджина зарычала, хватая ее за плечи и обвивая ногами бедра. Она прижала ее к себе так сильно, как только могла, и крик, все же вырвавшийся наружу, был для нее самой сладкой в мире музыкой.       Эмме Свон больно, помилуй бог!       — Даже если ты убьешь меня, — прохрипела Эмма в ее губы, — даже если все мои кости будут сломаны, а кожа содрана — это все равно ничего не изменит. Я здесь, и я никуда не уйду.       На этот раз поцелуй растекся по губам нежностью и ласковым теплом. И Реджина вытолкнула из себя это тепло, словно что-то инородное, чужое, ненужное, и вместо него ворвалась в рот Эммы яростью, гневом, отчаянием.       — Я не боюсь тебя. Я никуда не уйду.       Измазанные кровью губы коснулись ее лба, переносицы, щеки. Реджина замотала головой, пытаясь отстраниться, спрятаться, не допустить, но ничего не вышло: Эмма губами оставляла все новые и новые следы на ее лице, и морщилась, пытаясь двинуть вывихнутыми руками, и целовала снова и снова.       И начинало казаться, что она действительно не лжет, что все это — правда, не игра, а просто правда, самая обычная, легкая, которой уже давно не бывало в этом — и во всех других! — мире, и которая давным-давно стала предназначением идиотов и героических недоумков.       — Я знаю, что это страшно. Знаю, как это пугает. Но я не боюсь тебя, Редж. Я просто тебя не боюсь.       Поток, поднявшийся из груди к горлу, был таким огромным и ярким, что от него закружилась вдруг голова и отчего-то обмякло тело. Тело, которое, казалось, больше ей не принадлежало. Мелькнуло в голове: «Какая-то магия?», но Эмма снова поцеловала ее, и мысли ушли, и ничего не осталось.       Ты хочешь меня настоящую? Черт с тобой, бери. Но потом, когда будешь бежать от меня, оглядываясь в ужасе, не жалуйся, что хотела совсем другого.       — Лежи смирно, — велела Реджина, переворачивая Эмму на спину и усаживаясь на нее сверху. — Не двигайся.       Ей даже не пришлось напрягаться: магии внутри было столько, что хватило легкого движения руки для того, чтобы вылечить все последствия недавней схватки. Кожа Эммы снова стала целой и приобрела розоватый цвет, кровь исчезла, а руки стали похожи на руки, а не на вывернутые части детской игрушки.       И эти руки немедленно поднялись вверх, и схватили Реджину за плечи, и потянули на себя, заставляя лечь сверху, прижаться всем телом, подвигаться, устраиваясь удобнее, и накрыть губы новым поцелуем — на этот раз не соленым, нет, совсем другим.       Пахло дымом костра и отчего-то зеленью хвои. Пряжка ремня, стягивающего джинсы Эммы, впивалась в живот Реджины, и хотелось убрать ее, а вместе с ней — и сам ремень, и эти нелепые штаны, и все, что было под ними.       Реджина встала на колени и дернула за пряжку. Эмма с готовностью приподняла бедра, помогая стягивать джинсы вниз, и Реджина стащила их до середины бедер, вместе с бельем, и просунула руку между тесно сжатых бедер, и усмехнулась, разглядев широко раскрывшиеся глаза Эммы.       — Ты же сама этого хотела, — сказала насмешливо. — Или теперь ты наконец испугалась?       Она ждала, что Эмма скажет: «Да, но не так», или «Это слишком быстро», или «Я не так себе это представляла», но вышло иначе. Эмма изогнулась и руками опустила джинсы еще ниже, к коленям, и раздвинула бедра, и прикусила губу.       Она смотрела на стоящую рядом на коленях Реджину молча, не говоря ни слова, и было видно, как дрожь постепенно наполняет ее тело, как сжимается в клубок что-то невысказанное, застывшее в горле. И Эмма просто подняла руки и закинула их за голову, будто говоря: «Давай».       Черт, это было так странно и нелепо, и так необычно, и так… откровенно. Отродье Чармингов, лежащее перед ней в бесстыдно-обнаженной позе, с унизительно спущенными вниз штанами, с раздвинутыми и согнутыми в коленях ногами.       — Уверена, что хочешь именно этого? — спросила Реджина сквозь зубы. — Еще секунда, и назад пути не будет.       Эмма молчала, а рука Реджины вдруг сама собой двинулась, ощупывая все, что попадалось под пальцы — и треугольник колющихся волос, и влажную кожу, и что-то ужасно горячее, раскаленное, пахнущее почему-то все тем же дымом давно потухшего (или еще только разгорающегося?) костра.       Она двигала рукой и смотрела Эмме в глаза, как будто все еще надеясь увидеть в них страх, но видя лишь расширившиеся зрачки и какой-то странный серый свет, обволакивающий, успокаивающий, ласкающий.       Гнев снова обрушился на нее лавиной, и перехватил дыхание, и она убрала руку, рывком перевернула Эмму на живот, а вторым рывком — заставила встать на колени. Прямо так: с приспущенными штанами, с болтающимся где-то в районе голеней ремнем, со стыдливо выглядывающим из-под жесткой ткани бельем, с согнутыми в локтях руками, упирающимися прямо в грязный пол склепа.       — Эмма Свон, — протянула она вслух. — Эмма-Чарминг-Свон.       Размахнулась и ударила, наслаждаясь непроизвольным вскриком, и следом от ладони, оставшимся на ягодице, и сжавшимися бедрами, и подавшимся на мгновение вперед телом.       — Ударь еще, — услышала она глухое, и не поверила своим ушам.       Что? Серьезно?!       Она наклонилась и провела языком по следу, секунду назад оставленному собственной ладонью, и поцеловала, и провела снова. Странно, но от этого ее собственное тело словно бы налилось тяжестью, туманом, мороком. Ее собственные бедра сжались, а ее собственная грудь как будто перестала помещаться в глубоком вырезе декольте.       «А ведь вам это нравится, ваше Величество».       И только чтобы не позволить голосу в голове продолжить, только чтобы не слушать его больше, только чтобы заставить его заткнуться, Реджина переместилась так, чтобы оказаться стоящей на коленях позади Эммы, и одной рукой схватила ее за волосы, а пальцами второй еще раз ощупала все, что было так вызывающе открыто для нее, и нашла, что искала, и резким движением вошла внутрь.       Эмма закричала, а Реджина замерла, удивляясь новым ощущениям, появившимся в ее собственном теле. Глаза загорелись яростным огнем, пальцы пошевелились в глубине тесной влажности, а узел, в который секундой назад скрутилось все в груди, вдруг исчез, растаял, словно его никогда и не было.       «Я трахаю чертову Эмму Свон. Боги, я действительно это делаю!»       Она двинула рукой назад, а затем — снова вперед, с каждым мгновением все ускоряя и ускоряя темп. Она держала Эмму за волосы, не давая пошевелиться, сбежать, и не сразу поняла, что сбежать никто не пытается, что бедра, напротив, двигаются навстречу ей, навстречу ее толчкам, словно прося и умоляя не останавливаться.       Что? Ей что, нравится?!       Эта простая мысль была сродни ощущению счастья, ощущению блаженства, ощущению какой-то высшей точки удовольствия, которой Реджина не достигала уже очень давно, а, возможно, и никогда. Эта простая мысль взъерошила что-то в груди и заставила двигаться еще сильнее, еще яростнее, еще жестче.       «Да, черт возьми. Я трахаю Эмму Свон, и ей это нравится. Да».       Она убрала руку и, с силой дернув Эмму за волосы, оставила еще один след на ее ягодице. А затем опять вошла внутрь, и на этот раз это было еще слаще, еще горче, еще упоительней, и еще ближе.       Куда там Робину с его нелепыми движениями и странным запахом! То, что творилось сейчас, в этом склепе, на этом полу, было сродни погружению в самую отчаянную магию, в самую невероятную жизнь, жизнь, которой, как оказалось, тоже не было слишком давно.       — Перевернись, — приказала Реджина, снова убирая руку, и Эмма послушно перекатилась на спину, и взвизгнула от боли — чертовы осколки бутылок, — и приподнялась, чтобы снять, наконец, сапоги, а вместе с ними — и болтающиеся на голенях жгутом джинсы, но Реджина не позволила: за плечи опрокинула обратно, и легла сверху, и поцеловала, лаская языком припухшие губы, и стиснула ладонями грудь прямо через все слои ткани, и резко выдохнула, и поцеловала снова.       — Это то, чего ты хотела? — спросила она, на мгновение приподнявшись и заглядывая Эмме в глаза. — Это — оно?       — Да.       Отчего-то это простое «да» восторгом пронеслось по ее венам и заставило дышать чаще, хотя чаще было уже некуда, и воздух и без того вырывался наружу сильными толчками, но оказалось, что есть куда, есть, и стало еще жарче, и еще более влажно, и запах дыма укутал от головы до пят, и проворные пальцы расстегнули молнию на сапогах, и стащили их — один за другим, и джинсы стащили с ног тоже.       — Нет, — сказала Реджина, закончив с джинсами и увидев, что Эмма, по-прежнему лежа на спине, торопливо пытается стащить с плеч куртку. — Не нужно. Нет.       Она наклонилась и поцеловала обнаженную щиколотку, а затем — пальцы ног, один за другим, а потом — провела языком по голени, и прикусила зубами, и потерлась щекой. В висках билось: «Возьми ее», но «взять ее» значило бы, что все закончится очень скоро, отчаянно скоро, а она еще не успела получить все, что хотела, и попробовать на вкус, и удивиться, почему этот вкус не вызывает отвращения, а вызывает что-то совсем другое, отчаянно-странное, отчаянно-страшное.       — Реджина, — услышала она прерывистый шепот. — Реджина.       Не «Ваше Величество», не «Мэр Миллс», не «милая», не «моя дорогая», нет, ничего подобного, просто — Реджина, злая и добрая, гневающаяся и прощающая, помогающая и отказывающая в помощи.       Да, но ведь это невозможно, не так ли? Или уже не так?       Она не сразу поняла, что испытала. Показалось: всего лишь очередная волна, прокатившаяся по телу катком, но прошло мгновение, и волна обернулась страхом. Нет, не страхом. Ужасом.       В висках забилось набатом: «Бежать. Бежать отсюда как можно дальше. Немедленно».       Но Эмма снова не дала ей сбежать. Набросилась резко, будто услышав, догадавшись, почувствовав, и опрокинула на себя, и обхватила ногами бедра, а руками — шею, и прижалась лбом ко лбу, и застыла так, не говоря ни слова.       «Бежать»       «Остаться»       «Уничтожить»       «Простить»       «Ненависть»       «Желание»       «Отчаяние»       «Надежда»       Надежда?!       Реджина дернулась, пытаясь вырваться, но Эмма держала крепко. Более того: ее бедра под весом тела Реджины снова начали двигаться, вверх и вниз, будто отодвигая в сторону все страхи, и весь ужас, и словно отметая все разговоры, и ненужные слова, и глупые напыщенные речи.       — Сделай это, — прочитала в широко распахнутых глазах Реджина. — Сделай это, потому что вырвать сердце — не единственный способ забрать человека себе. Ты можешь сделать это иначе. Смотри. Я покажу тебе, как.       Она не успела ничего сделать: Эмма одной рукой продолжила обнимать ее за шею, а второй ухватила ее за кисть и протиснула вниз, между их тесно сжатыми телами, и направила, и помогла, и выгнулась навстречу.       — Смотри, — сказали ее глаза. — Просто смотри на меня.       Реджина не могла шевелиться, и Эмма шевелилась вместо нее. Движение бедрами вверх — и пальцы погружаются в мучительно-пьянящую, влажную тесноту. Движение вниз — и только кончики пальцев могут касаться нежной, восхитительно-приятной кожи. Движение вверх — и все исчезает, становится неважным, бессмысленным. Движение вниз — и мир переворачивается с ног на голову, сосредотачиваясь в одной точке, в одном пространстве, в одной протяженности.       В протяженности, где нет места часам и минутам, где нет недель и месяцев, и лет, и тысячелетий. Зато есть прижатые друг к другу лбы, и широко открытые глаза, и капля пота — ее, Реджины! — падающая с ее кончика носа на нос Эммы, и рваное «выдох», чередующееся со «вдох», и дрожащие губы, и наливающееся огнем непослушное тело.       — Скажи это, — выдохнула Реджина, когда бедра Эммы стали двигаться еще быстрее, и хаотичнее, и яростнее. — Скажи еще раз.       — Да, — и вскрик слился с этими звуками, разливаясь невероятной музыкой. — Да, Реджина. Господи, да!       И время остановилось. И все стало почему-то черно-белым и расплывчатым. И словно со стороны Реджина увидела, как две женщины — одна без нижней части одежды, а вторая — почему-то одетая в странный наряд, лежат на полу, пытаясь восстановить дыхание, и втягивают в себя запах осеннего неба. И шорох давно потухшего костра.