Родственные души

Умерла королева, умер рыцарь, Но всё ещё бьется сердце верное, И все ещё кто-то кому-то снится, Мы не последние и не первые....

(с) Badda Boo Happy Band

      Люси очень пугается, когда видит огромное синее пятно на своей руке, чуть выше локтя, который она поцарапала вчера случайно, упав с дерева и напоровшись на сук.       Люси девять. У Люси отличные мама и папа. У Люси много-много синяков по всему телу. У Люси один не её синяк. — Мама, мама, а почему у вас с папой одинаковые царапки? Я ведь видела, что это именно Чарли тебя укусила! А сегодня у папы на точно таком же месте, — девочка дуется на родителей и совершенно ничего не понимает, потому что так не должно быть. Так не бывает. Лейла улыбается, задевает пластырь на тыльной стороне ладони, выдыхает и присаживается на корточки рядом с дочкой, на что муж реагирует явно негативно. — Понимаешь, дорогая, я и твой отец, мы необычные. Мы с ним родственные души. Пошли, отойдём, присядем, — тёплая улыбка и сверкающие глаза всегда нравятся девочке в её матери. — Эти синяки, это как метки, они очень особенные. В этом мире есть кто-то, кто предназначен только тебе. И когда ты найдёшь этого кого-то, то будешь очень и очень счастлива. Как и он с тобой. И все эти метки проявляются на твоём теле в том же месте, где и у твоего человека по ту сторону связи. У некоторых это просто маленькое пятнышко, даже если у второго человека огромная рана, — маленькие карие глаза расширяются от ужаса. — А некоторые, наоборот, очень восприимчивы, их кожа повторяет всё с точностью. И, судя по всему, — Лейла кидает хитрый взгляд на локоть девочки, — твоя родственная душа мстит за твой вчерашний проступок. Такую связь, как у тебя, надо беречь и дорожить ею. Она очень глубокая. Такие, как вы, будете особенно счастливы, когда найдёте друг друга.       Люси всё равно мало что понимает. Но если судить по счастливому лицу мамы и даже довольному папы, то синяки, которые возникают просто так, это вещь очень хорошая. И девочка сияет улыбкой в ответ. — Получается, что какой-то мальчик больно ударился? Где можно так удариться посреди вечера? — девочка недовольно смотрит на фиолетовое пятно с красными разводами, а затем нажимает на него. Чуть-чуть даже болит. Но не так, как настоящий. Настоящий наверняка гораздо больнее. — Да. Знаешь, удариться можно везде и всегда. Вспомни, как ты просто запнулась на ровном месте и получила шишку на лбу. Давай-ка я дам тебе мазь от ушибов на всякий случай, — Лейла встаёт с кресла и пытается найти в аптечке на самой верхней полочке злосчастный тюбик. — Чему ты её учишь? Знаешь ведь, что это не работает, — отец недовольно вздыхает и вновь опускает взгляд на заглавную полосу газеты, пытаясь скрыть счастливую за дочь улыбку. Мама смотрит на него и улыбается, скорее, простительно. Люси думает, как они так могут понимать друг друга без слов.       Чуть позже, в глубокой темноте, маленькая Люси стоит на табуретке в ванной напротив светильника и заботливо втирает странную субстанцию в потемневший участок кожи. Она не знает, что он сейчас делает и где так умудрился удариться, но ей нравится думать, что, возможно, её забота поможет ему побыстрее вылечиться. Ведь в любом случае ходить с головы до ног в синяках весьма неприятно.       И когда они встретятся, то у них будет всё, как в тех сказках, которые ей читает мама по ночам. Они будут заботиться друг о друге. И всё будет очень просто, очень прекрасно и очень счастливо. Ведь именно так происходит, когда встречаешь родственную душу?       Люси двенадцать, когда она узнаёт, как выглядит потеря соулмейта. У Люси скончалась мама. У Люси нет никаких своих синяков. У Люси все царапины, ссадины, кровоподтёки, сбитые костяшки и шрамы не её.       Хартфилия уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что, когда закапывают под землю в дождь, а ты стоишь вся в чёрном и не можешь открыть смолёный зонт — это похороны. Что, когда возле постели твоей матери твой отец воет от боли и синеет на глазах, сжимая кулаки до странно-бледной крови, — это твоя мать сейчас умирает медленно и мучительно, не в силах и вымолвить слова.       Больше она никогда в жизни не видела такого ужасающего и печального зрелища.       Она видит себя в зеркале с померкшими глазами, впалыми щеками и свинцовой тяжестью в голове. Видит боль, дымку, не видит кусочка стекла, которое сжимает в руке. Но чувствует то тепло, которое, как и сбитые костяшки и многие-многие синяки, не её.       О ней тоже заботятся по ту сторону. Люси спустя месяцы улыбается. Лучше бы он поменьше падал и сбивал коленки, ведь со стороны это смотрится неприлично! Люси возвращается в нормальное состояние. Жалко, что об её отце никто не может позаботиться точно так же. В могилах о других не заботятся, какая бы сильная связь у вас ни была.       Люси четырнадцать, когда она понимает, насколько её родственная душа любит подраться. Насколько он не осознаёт, что все те увечья отображаются на ней. Ей стыдно ходить по школе, а один раз её даже отправили к директору за возможное хулиганство — её руки раскраснелись будто от каких-то химикатов, которые мальчишки разлили в лаборатории. Но тогда она и узнаёт, где именно его надо искать.       Люси с Леви наблюдают за компанией парней, которые так любят прыгать по крышам и лазать по деревьям за котами. И красить их в голубой и фиолетовый цвета. Подруга рядом с ней прыгает, как заяц под рождественской ёлкой, потому что недавно возникшее пятно на правой коленке и ссадина совпадают с одним из парнишек. Блондинка советует перестраховаться, но голубоволосая уже не слушает, вытаскивая их обоих из укрытия и как-то слишком радостно знакомясь со всеми в компании.       Люси только застенчиво прячет раскрасневшиеся руки за спину, пытается поднять воротник блузки и волосами прикрыть царапину на щеке. У парня с розовой шевелюрой напротив точно такие же руки, шрам на шее и царапина на щеке.       Хартфилия лишь наблюдает со стороны, как её родственная душа прыгает с крыши на крышу, пытается спасти своего кота и догнать белку. Заправляет прядь за ухо и понимает, что может помочь ему не упасть просто на ровном месте и поддержать в новой драке за территорию, которую они должны отстаивать. Не может этому препятствовать. Но может помочь зализать раны, как дикому зверю. Потому что он и был диким зверьком со своими правами. Теперь она замазывала раны в их первоисточнике и отчитывала их обладателя. Со временем перестав скрывать свои точно такие же.       Нацу на это улыбается и обещает, что больше так не будет. Улыбается светло-светло, ярко-ярко и так солнечно, что девушка чуть ли не плачет от странного счастья в груди и того хорошего спокойствия. Нацу называет её "странная Люси" и треплет по голове, давая понять, что он постарается.       Каким-то странным образом они выигрывают приз "Лучшая пара года" в школе, хотя даже ни разу не ходили на свидание и не целовались. Нацу говорит, что это потому, что Люси его идеальная родственная душа. Его идеальная родственная душа идеально плачет, идеально его целует, идеально за ним ухаживает после боёв.       И дышать легко полной грудью, и морозный кислород не отрезвляет, и сердце становится вечно одним на двоих.       Драгнил смехотворно-смело смотрит в будущее, совершенно не знает, кем хочет быть по жизни. Зато имеет такую крепкую поддержку, что становится за себя стыдно. Как бы он ни пытался ухаживать за ней, как бы ни старался делать что-то хорошее и меньше падать по жизни, его соулмейт всегда ходила израненная с улыбкой счастливой на губах. И когда она с этой улыбкой спрашивает, почему он сидит над учебниками химии и биологии, то ему становится не стыдно. Ему становится тепло и уверенно. Теперь он сможет обеспечить их всех в будущем.       Только жалеет, что фамилия Люси до сих пор не Драгнил. Не Драгнил смеётся, приговаривая, что постоянно побитый врач не вызовет доверия у пациентов. Нацу фыркает, потому что синяков он не получал давно, а вот Люси что-то зачастила ударяться.       Люси, как в детстве, вновь ничего не понимает, но сияет.       Нацу рядом с ней становится не тем-самым-огнём, которым когда-то был, а чересчур мрачным и уставшим. От него пахнет пеплом, спалёнными травами, деревом и бумагой, лекарствами и спиртом. Ей от его запаха становится плохо, раньше от его запаха было хорошо. Ей кажется, что от него пахнет жжёной жизнью. И как-то руке тяжело подняться до розовых волос и пальцами перебрать знакомые пряди. Кареглазая думает, что блеск её глаз и тёплая улыбка, которые ей достались от матери, придадут ему сил. Ему они сил не придают.       У них до сих пор сердце одно на двоих, один ритм, одни мысли, одна атмосфера со звёздами-искрами-огоньками, пахнущая озоном и пламенем, с тем самым ощущением свободы. Люси кажется, что огоньки стали затухать, превращаясь в маленькие искры и скрываясь в темноте. Нацу ощущает, как его звезда медленно угасает, продолжая точно так же, уже противно для него, счастливо улыбаться ему и этой несправедливой жизни.       Люси и Нацу двадцать, когда только один из них отличает собственные синяки от чужих. — Да ладно тебе, Нацу, ты где умудрился так удариться, ящерица пустоголовая?! Я же теперь это даже тональником не замажу! — девушка праведно возмущается, пытаясь попасть в поле зрения своей родственной души. Отразиться в серо-зелёных глазах, чтобы увидеть в них раскаяние и сожаление. В них она видит лишь отражение себя. Потому что они стеклянные. — Я не ударялся, Лю. Это твой синяк. И все предыдущие, они тоже твои, похоже, были. Люси. Ты ведь нигде не падала, я бы почувствовал... — у Нацу глаза стеклянные, а улыбка стремительно угасает вместе с его звездой. С его Люси.       Люси окончательно как в детстве, потому что не понимает ничего. Ведь если это не его синяк, то тогда чей? Она смотрит на фиолетовое пятно, смотрит на только что рядом появившееся чуть меньше. Чувствует усталость. Это было для неё странно. Странно, что её Нацу волочит её, зачем-то, в больницу.       Странно, что именно она оказывается в онкологическом отделении в качестве пациента. Странно со временем встречаться со своим мужем во время его работы. Странно быть его пациентом. Странно иметь слишком короткие волосы на голове. Странно иметь свои синяки. Странно смущаться и прятать опухшие от капельницы руки, натягивая рукава. Как в детстве.       Странен сам диагноз. Рак крови.       В детстве она могла заботиться о нём. Теперь даже мазь из аптечки первой помощи, которую она доставала глубоко ночью, не может помочь. Ни ему. Ни ей. Ей помогает та ужасающая концентрация надежды и веры в чудо, что давили на грудную клетку взглядом болотных глаз. Ей помогает атмосфера звёзд-огоньков и костёр сердца её мужа держаться из последних сил.       Люси не больно от своих увечий, больно от меток её мужа, которые показывали глубину их связи, кажется, всем вокруг. Хотя некоторые из его коллег были уверены, что Драгнил состоит в клубе подпольных боёв или в клане якудз. Люси пытается смеяться. Люди вокруг шикают на других людей.       Люси целует Нацу сухими губами, слишком холодными для живой души. Шутит про то, что теперь и помирать не жалко. Он говорит, что для его соулмейта делает она всё слишком плохо и с привкусом горечи и обречённости. Не в такую девочку он влюблялся. Не такая ему предназначалась. Люси закрывает глаза.       Нацу перед ней на коленях плачет, синеет на глазах и воет от боли.