Родственные души

Собственная паника, отразившаяся в зрачках ближнего, возрастает не в геометрической даже, а в какой-то небывалой, не поддающейся математическому описанию, прогрессии.

(с) Макс Фрай. Энциклопедия мифов

      Толпа — такая штука, когда народу вроде бы и много, а вокруг тебя всё равно ни души. Она страшная, у неё есть единый мозг, у неё есть инстинкты. И ты её часть. Страшно, да?       Люси раньше очень любила толпы. Любила представлять, как встретится взглядом с каким-либо человеком и растворится в глазах, видя вихри меняющихся цветов. Встретить родственную душу в толпе, такой полной всеми разными людьми. Найти того единственного, который только для тебя — это же так романтично, увидеть искру счастья среди мрака.       Но после смерти матери толпа перестала быть такой привлекательной. Сначала закрыться наушниками и классической музыкой вперемешку с тяжёлым металлом и роком от всех. Затем отвлечься. Потом, чтобы не чувствовать себя "странно" (которое в какую-либо форму не облекало себя), надо заняться чем-либо. Уборка по дому, новые проекты, подписи с издательствами, новые четыре книги и учёба в колледже искусств. Следом, когда "странно" обретает форму неумения дышать, когда чертовым мышцам рёбер приходится напоминать их функции, когда нужен контроль за абсолютно каждым вздохом, Хартфилия сдаётся.       И прямо в душной толпе переполненного автобуса девушку накрывает паническая атака.       Со временем хуже. Хужехужехужехреноводерьмово. Необъяснимая тревога, дрожь по всему телу, головокружения до грани потери сознания, что, блять, ещё хреновей этой самой потери, и сердце, которое действительно хочет разорвать рёбра на меленькие осколки костей и выпрыгнуть из расхераченной груди. Чувство, что вот-вот ты действительно покинешь этот херовый мир, преследует каждый раз, ведь боль просто пиздец как пробивает всё тело. Пот, скатывающийся крупными каплями не только по спине, но, кажется, даже не по всему телу, а по внутренним органам. Тошнота и страх увидеть в реальности, что, на самом-то деле, она ничего не ест второй день.       Потому что боится выйти из дома. Люси этого ждёт. Каждый раз в скоплении народа, в издательстве, в колледже, на улице, в магазине. Не то что с нетерпением, а просто старается быть готовой. И это случается. Снова. Снова. Снова.       Хартфилия не будет сидеть на колёсах или ходить на какую-либо терапию, рассказывая другим психам о своих вполне обычных проблемах. Она не псих. У неё замечательные друзья и коллеги, которые наверняка помогут ей, даже не заметив. И уж тем более она не будет искать свою родственную душу.       Люси никому не рассказывает. Это незначительные детали. Это просто маленькие проблемы. То, что девушка не чувствует связи со своей родственной душой, тоже просто небольшая проблема. И то, что она бросила колледж, а работает лишь дома за ноутбуком, посадив себе зрение до минус четырёх, лишь небольшой побочный эффект.       А то, что серо-зелёный глаз её родственной души и вовсе побледнел, она вообще не замечает.       Точно так же, как не замечает парень, что радужка его карего глаза стала мутной.       Проблема не в связи, проблема в том, что две души чувствуют абсолютно одно и то же. Сложно чувствовать связь, когда она полностью соответствует твоему состоянию. Нет, это просто нереально.       Точно так же, как для Нацу перестать чувствовать себя одиноким в этой блядской толпе. Точно так же, как чувствовать себя покинутым всеми и виноватым перед Игнилом. Перестать желать себя наказать за свои грехи, никчёмность, ненужность, жалкость и затем чувствовать облегчение, что он живой и дышит, что он чувствует, а значит, не одинок — невозможно.       Он теряет работу, лучшего друга, в завершение отец умирает. Драгнилу нужен контроль. Почувствовать, что он не мёртвый и живёт. Алкоголь совершенно не помогает, ведь денег не так много, а для "быть в дерьмо" от пива надо слишком много трудиться. Наркотики никак не могли вернуть контроль, особенно когда у тебя всё разноцветное и кружится в глазах, пока сам ты кусок серого говна. Случайный же порез вызывал бурю эмоций, адреналин и чувство эйфории, безбашенность и удовлетворение, напоминание и принадлежность.       Вся смуглая кожа предплечий, затем рук, потом и кистей усыпана ровными и даже в чём-то аккуратными глубокими шрамами. Парень всегда надевает толстовки, когда идёт в магазин или пытается устроиться на работу, на крайний случай подходят глухие и плотные рубашки. Драгнил не пытается привлечь к себе внимание. Даже несмотря на то, что вся эта ситуация — огромный крик о помощи.       Этим двоим просто неоткуда и не у кого просить помощи. И в этом не проблема, в этом тупик жизни.       Люси пытается рыпаться, когда осознаёт, что моется один раз в три дня, а на улицу действительно не выходит месяц, потому что, о, чёрт, это стоит признать, у неё агорафобия. Она не настолько жалкая. Она сможет. Девушка хотя бы попытается. Она красится, надевает лучший свой наряд, затягивает уже длинные волосы в тугой хвост, обувает красные туфли на тонкой и длинной шпильке. Стоит у порога, открыв дверь, перешагивает дрожащей ножкой порог, и ревёт с кровавыми соплями от страха, новой панической атаки, своей никчёмности и снова страха, захлопывая кусок дерева так, что он слетает с петель и даже ломается.       Нацу пытается рыпаться, когда в парке, а ведь он присел туда лишь после нового приступа дрожи в ногах и адской усталости, но лезвия не было рядом, так что пришлось довольствоваться скамейкой (такое состояние всегда вызывало очередной отказ на очередной захолустной работёнке), к нему подсаживается бабушка и гладит по спине. Приговаривая, что такой симпатичный мальчик просто не заслужил потерять родственную душу в настолько юном возрасте и что жизнь наладится, и что всё будет хорошо. Юноша бесится, но улавливает нужный кусочек информации, идя на очередную съёмную квартиру. Смотрится в зеркало.       Видит словно слепой правый глаз, покрытый мутной пеленой. Моргает и знает, что эта пелена — одиночество, проблемы, уничтожение, безумие. Раньше он любил всматриваться туда, словно в душу девушки по ту сторону связи, улавливая каждый блик и перелив, принимая за эмоцию лучик светлого шоколада в тёмном.       Он жалок настолько, что даже родственная душа, предназначенная ему судьбой и всеми возможными силами, отказалась от него. Хватит!       Зеркало разлетается вдребезги в комнате девушки, потому что правый глаз из яркого цвета как будто мокрого асфальта, усеянного трещинами с зелёной травой, превратился в бесцветный серый, а затем вспыхивает, с, казалось бы, ещё большими красками. Ведь несмотря на всё самоуничтожение, родственная душа, предназначенная ей судьбой и всевозможными вышними силами, не отказалась от неё. Хватит!       Люси без понятия, как смогла переступить через порог, не отсчитывая шагов и не слыша клацанье шпилек, как смогла выйти из подъезда. Просто в одно мгновение она чувствует свободу, такой подъём, энергию, наполняющую отовсюду, целые потоки моря, вливающиеся в неё. Она идёт в колледж, будет ползать на коленях, но её примут обратно, хотя бы на вечерние курсы. Нацу же без понятия, как он смог вырвать осколки стекла из своей ладони и кулака, не чувствуя необходимости порезать этим самым стеклом ещё что-нибудь на своём теле. Он надевает лёгкую футболку с коротким рукавом, поскольку блять, а ведь сейчас лето, и идёт в ебанный колледж просить принять его хотя бы на вечерние подготовительные курсы, а затем будет искать стоящую работу.       Люси сталкивается с юношей в узком переулке, и, что действительно удивительно, запал не проходит, а горит с ещё большей силой. Только вот панической атаке плевать на её жизненный настрой. Нацу успокаивает девушку, у которой, кажется, какое-то психическое расстройство, раз та просит успокоительных. У него, к несчастью (разве не к счастью?), уже как полгода с собой в кармане не только пузырёк валерьянки.       Они разговариваются не спеша, с помощью никотина, или, точнее, всего лишь одной сигареты на двоих. При такой жизни просто невозможно не курить. Проблемы в черепушке у обоих ведь сейчас, когда как рак лёгких ещё лет через тридцать. — Да ладно, со мной всё в порядке, ты ведь куда-то спешил. Иди, — Хартфилия отмахивается, облокачиваясь спиной на кирпичную стену и втягивая в себя дым, вообще-то, не своей сигареты, смотря прямо в голубое и просто чистое небо, силясь вспомнить, из-за чего по-научному оно имеет именно такой глубокий и чистый цвет. — Ну, мои планы немного поменялись. Плюс, если я опоздаю, хреновее, чем сейчас, быть не может. Да и ты куришь мою последнюю, самую последнюю сигарету, — Нацу тоже облокачивается на холодную поверхность, чувствуя даже волосами, насколько кирпичи безразличны к смене температуры, и поднимает взгляд вверх. Новые шрамы жгутся от солнца, прося защиты в виде длинных рукавов. Нет, это он хочет защиты. — Хочешь, я тебе целый блок куплю, несчастный? Да и что ты можешь... — взгляд ещё разноцветных глаз девушки — Нацу видит это лишь мельком — натыкается на ужас на руках, а фраза тонет в глотке и голосовых связках, даже не пытаясь булькать. — Считай, что второго предложения не было. Знаешь, я же месяца четыре ни с кем не разговаривала, так что, может, расскажешь мне что-нибудь интересное? А я взамен куплю тебе не блок, а три, — Хартфилия без зазрения совести докуривает последнюю сигарету и затаптывает её носком туфельки, так что предложение Драгнилом было встречено очень даже радостно. Кто откажется от халявы? — Ближайший магаз с этой маркой в трёх километрах отсюда, но я совсем не против... — странный запал энергии находится ещё в Люси, так что она сразу же срывается с места и разве что не бежит в указанном направлении. Ведь первое общение с живой душой прошло на ура! Нацу просто пытается не пытаться. Ловить взгляд девушки и прятать свои руки. — И что же тебе рассказать? Хм, ну вот, почему небо голубое? Ты задумывалась? Потому что голубые лучи видимой части спектра сильнее всего рассеиваются нашей атмосферой. А море синее, потому что жёлто-красная составляющая спектра поглощается водой, а оставшиеся, то есть дополнительные сине-голубые лучи попадают в наш глаз, и мы видим эту воду, — парень закидывает руки за голову и смотрит на небо, слегка даже улыбаясь. Лёгкость в общении не слишком-то и настораживает. Он может контролировать беседу, он ведёт диалог, ему легко, ему это нравится. — Хм, ладно, тогда почему у тебя волосы розовые? — В знак протеста отцу. Я раньше рыжик такой был, что аж в глазах рябило, жаловался всё время отцу, а тот заявил, что ладно хоть не розовый. Я воспринял всё серьёзно, отыскав розовую краску, только представь, сколько мне пришлось приложить усилий, и перекрасился. Не поверишь, меня ни разу не побили в подворотне или колледже, — и то, что такие счастливые воспоминания вызывают лишь приступ липкой и противной паники на лице, никого не смущает.       Удивительно, что на целой улице абсолютно никого нет. Ни прохожих, ни машин, ни окружающих предметов. Она просто видит розовую макушку перед собой и волшебным образом идёт лёгкой походкой сквозь толпу вместе с ним, не является её частью, не думает ни о чём. — Не говори дальше. По твоим рукам и месту сейчас всё видно, — Хартфилия не то что сжалилась, просто разрешает не говорить. Он ведь не хочет. Семья-колледж-работа-друзья. Она готова поставить голову на отсечение, что именно в таком порядке этот человек всё терял. — У меня всё началось со смерти матери. В итоге ПА и агорафобия. Самое страшное даже не во всём этом и не в жизни. Знаешь, несмотря ни на что моя родственная душа от меня не отказалась. Я не замечала его проблем за своими, не чувствовала связи, пока тот самый человек трепыхался на пороге жизни и смерти. Понимаешь, я просто обязана была выйти на улицу, иначе зачем ему нужна такая слабая душа, неспособная поддержать его, — девушка знает, что такая тема в разговоре будет приемлема. Мельком, не глядя пристально, она видела правый тусклый глаз, который связан с родственной душой, парня. — Тебе действительно везёт. Я даже не в курсе, жива ли моя родственная душа. Это так странно. Все говорят, что без неё ты будешь просто неполноценным, однако я без понятия, так ли это. Просто... кому я такой сдался? Да и чувствую себя жалким теперь, а ещё, знаешь, очень обидно за своего человека. Наверняка она мечтала выйти в толпу и найти взглядом того единственного, — Люси хмыкает, платя в киоске за пару блоков сигарет, — а я на улицу-то выхожу только раз в неделю — за продуктами.       Они медленно возвращаются в переулок, выкуривая пять сигарет, две каждый и одну напополам, ни разу не посмотрев друг другу в глаза. Страшно. Как же страшно узнать, что одной изломленной душе может помочь вылечиться другая израненная, что сказка про толпу выдумка и что всё может просто начать налаживаться. — Что ж, спасибо тебе, парень, что выслушал, — немного язвительный акцент на слове "парень" со стороны Люси даёт свои плоды. — Нацу. — Люси.       Глаза в глаза.       И мир, до этого и так еле существовавший, и время, всё перестаёт быть.       И чувство, что это то самое, которое ты искал всю свою никчёмную жизнь, не покидает даже спустя несуществующие секунды. Эта душа совершенно уникальна, до кончиков пальцев, и они видят друг друга без человеческой цензуры, заглядывают туда, где по праву имеют доступ только они. Ощущение, что они теперь знают друг друга лучше самих себя, никогда их не покинет. Потому что их души легко гладят чувства.       И им так стыдно за то, что в водовороте волшебства смены цветов, в целой вселенной, наполненной снежинками, хрусталём и звёздами, столько ужаса и страха. Они ими пропитаны, они из них состоят, они ими окружены.       Но...       Вдох.       Выдох.       Вдох. ...их теперь двое.