Undivided

Мариза Никогда не думала, что все будет именно так. В три года мои родители пропали без вести в одной из командировок. Я не верила. Не хотела верить. Каждый день, проведенный в детском доме, я ждала, что они придут за мной, заберут из этого ада. Но этого не случилось. Все говорили: мол, нет их в живых, не жди. И били. За любой промах били. За то, что упала. За потерянную ручку. За слезы. А я ждала. Все четырнадцать лет ждала. Я росла. Побои становились сильнее, чаще. Один раз даже голову разбили. Хорошо, что соседка по комнате нашла бинты. А я никогда не плакала, даже если было совсем больно. Терпела. Не пререкалась, не защищалась. Это бесполезно. Я знаю. Все дети вокруг были злые, жадные, беспощадные. Все, кроме меня и моей соседки. За это били тоже. За доброту. За якобы милое личико. За терпение. А я не мстила. Зачем отвечать злом на зло? В чем тогда смысл? Один раз я не сдержалась. Надоело молча глотать обиду, злость. В тот день я ударила со всей силы. Со всей болью, что скопилась во мне за все годы. И мне даже понравилась это чувство адреналина. А еще я знала, что убегу. Знала про прорезь в заборе. Знала, что никто не смотрит за нами. Зачем. Мы все ненужные никому дети. Потерянные. Забытые. Когда же я оказалась на свободе, я почувствовала себя живой, а главное — свободной. Свободной от зла, от боли, от того выживания. Я почувствовала, что значит жить. Это же так прекрасно смотреть на звезды не через окно, а вживую. Дышать воздухом, наполненным разными запахами жизни. Пройтись босиком по зеленой траве. Увидеть белку первый раз в своей никчемной жизни. Узнать, каково быть человеком. Но судьба решила по-другому Сейчас я лежу, изнасилованная самым богатым человеком города. Все, надо перестать плакать и жалеть себя. Надо выбираться отсюда. Желательно подальше. Подальше от города. Пытаюсь встать. Резкая боль между ног и внизу живота заставляет меня скривиться. Но я терпела и не такую боль. Собираю разбросанное белье и одежду. Мой рюкзак! Хоть его оставили. Старый альбомчик, простой карандаш и ластик, потертый свитер и простые штаны. Все мои пожитки за четырнадцать лет детского дома. Осматриваю "клетку", в которой меня закрыли. Вся комната в темных тонах. Тихий ужас. Вот и заветная дверь в ванную. Небольшая комната в светлых тонах. Небольшая ванна, раковина, над которой висит роскошное зеркало с позолотой. Сразу видно, что хозяин — богатенький мажор, привыкший получать все на блюдечке с золотой каемочкой. Стоя в душе, пытаюсь стереть все его прикосновения. Тру мочалкой с такой силой, что кожа краснеет. Мерзко. Даже самой к себе. Нужно было до последнего сопротивляться, не отдавать свою честь этому ублюдку. Противно. Тру еще сильнее. После душа вытираюсь. На бедре остался синяк. На руке еще с детского дома. Мельком смотрю на себя в зеркале. Боже, лучше бы я этого не делала. Губа распухла, глаза красные и распухшие. На волосах воронье гнездо. Слышу, что кто-то зашел. Торопливо закрываю дверь на щеколду. Одеваюсь. Слышу его голос: — Выходи. Нет. Только не это. Только не он. — Прям бегу и спотыкаюсь. Я устала молчать. Устала держать все в себе. Не в этот раз. Он ни за что не получит тихую, безвольную игрушку. Никогда. — Выходи. Иначе я за себя не ручаюсь. — Жди дольше. И тут дверь начинает грохотать. Сразу понятно, что он пытается ее выломать. На секунду становится страшно, но я глотаю этот страх, на замену ему приходит ненависть. Ненависть к нему. Как он может сначала силой брать, а потом спокойно от меня что-то требовать?! Дверь не выдерживает его напора, с силой ударяясь о стену. Вот и он сам. Непростительно красив. Безжалостен. С нахальной улыбкой на идеальных губах. Белая рубашка оттеняет его глаза цвета шторма. Дорогие брюки, которые дороже раз в десять моей одежды. Как можно быть таким идеальным снаружи, и абсолютно прогнившим внутри? Он как прекрасное яблоко, внутри которого сидит червяк. Как красивый цветок, притягивающий насекомых ярким цветом, а потом пожирающий их заживо. Страшно красив. — Ты доигралась. Меня хватают в охапку и выносят из комнаты. Я кричу, брыкаюсь, даже пыталась дать ему хорошую затрещину по его идеальной роже, но он лишь усмехается, причем ухмылка похожа скорее на оскал хищника, который загнал жертву в угол, и хлопнул меня по попе. Нет, что он себе позволяет?! — Да как ты смеешь, похотливая тварь! Ублюдок, извращенец. Бессовестный подлец! А ему смешно! Сука! Тварь! Я с силой кусаю его за ухо, почти до крови. — А вот это ты зря! Меня со всей силой припирают к стенке и целуют. Нет, во второй раз я так просто не дамся! Я (как давно мечтала об этом) даю ему в лицо кулаком. Как тогда. Со всей мощью, на которую способна. Со всей горечью. И опять эта ухмылка, которую хочется стереть. Аж кулаки чешутся. — А мы с характером. Меня снова закидывают на плечо и несут в другую комнату. И как я поняла, в его комнату. — Мы продолжим нашу игру вечером. И прежде чем я что-то поняла, он уходит и запирает дверь на замок. — Ненавижу, тебя, Джон Риз! Будь ты проклят! И после этого я тихо сползаю. Я понимаю, что должна во что бы то ни стало, сбежать из этого дома.