Похожая Вселенная.

«Последствие психологической травмы. Вы же должны понимать, что ничего не происходит бесследно. Это же человек. А человеку… свойственно чувствовать.» Немного скрипучий, ничего не выражающий, практически пустой голос уже которые сутки (месяцы) усиленно режет по всему телу, оставляя кровавые полосы и запах ненавистного железа с неким привкусом соли — сон или явь? Просто… так — он решил поиграть. Ему это нравится — долбать по немного расплавленным мозгам в немом крике боли и бессилия. Этот голос не кажется ему знакомым — немного поддернут в сизой дымке серы и приглушен — он не знаком. «И что же теперь делать?» Второй голос отличается от первого лишь отвратительным акцентом, но он (с уверенностью) не может сказать, что это не его больное воображение до неузнаваемости коверкает вроде бы знакомый голос. Этот голос — он выражает гамму чувств — начиная с отчаянья и заканчивая им же. Он физически ощущает его давление. Просто ненужный, неподъемный груз, который давит на слабое тело в попытках сломать хрупкий позвоночник. «Человек… Странное существо. Сначала же все было нормально, ведь так? Что же его сломало? Хм?» Почему-то знает, что он улыбается. Скорее не видит, чувствует его ухмылку. Он знает. И чувствует свое превосходство, наслаждаясь им. Ему это нравится, выводить её из себя. Хотя, это не улыбка и не ухмылка — оскал. Улыбка… Он не помнит точно, но знает, неуверенно правда, но подсознательно чувствует, что она принадлежит другому человеку. Впрочем, как и ухмылка — правда не злая, а… немного саркастически-родная. «Хватит издеваться. Я не знаю.» Она устала — это чувствуется по её голосу. Устала — то ли от жизни, то ли от чего-то другого. Она человек. Ей свойственно. Впрочем, как и ему. «Вы зашли слишком далеко. А я предупреждал. Каким бы сильным не был человек, его все равно сломают. Вот только… Это будет воспоминание или другой человек? А может быть влюбленность?» Томас точно знает, что спит. Просто потому, что он привык слышать эти голоса именно во снах. Конечно, возможно, они были и в реальности, но он этого не помнит. Хотя может и (не) помнит. Но он точно помнит тёплые руки. И размеренное дыхание в затылок. Воспоминание, явь или мечта? Воображение? Что? «И что же сломало его? Все же шло замечательно. Даже лучше, чем кто-либо ожидал! Что, вашу мать, произошло?» Её голос практически срывается на крик, скача с разных децибел, врываясь в мозги. Это немного раздражает, что ли. Ведь, он больше, чем уверен, она виновата сама, но природа её сути кричит ей найти виноватого. «Не ори. Сама все прекрасно знаешь. Это не последствие нашего эксперимента. Это… случайность, которой, по сути, не должно было быть.» Повисает тишина. Она давит. Отчетливостью своей массы. Это переломный момент — привычная пустота в голове. И он выдыхает. Правда ненадолго. Ровно до того момента, пока она вдруг не понимает очевидного. «Ньют.» Дыхание в раз перехватывает. Он терпеть не может, когда знакомое ему имя — только он не помнит, почему вроде бы странно-обычное имя вызывает в нем гамму эмоций и почему он называет его (родным) знакомым — срывается с её губ. Его переполняет ярость. Всепоглощающая, до дрожи странная, пугающая ярость. И желание убивать. «Это всё тот дрянной мальчишка. Нужно было его убрать еще в тот момент с неудавшимся самоубийством. Он меня извечно бесил…» «Заткнись!» Он не понимает — орет то ли он, то ли человек с оскалом гиены. Но у Томаса такая хуева буря ебаных чувств в теле, что он серьезно настроен вырвать её поганый язык из глотки, и затолкать обратно, чтобы она подавилась собственным (кровью) языком. «Прости. И что теперь делать?» Она не извиняется. Она делает видимый акцент на последнем слове. Она… Она — кто, черт возьми, эта она? Вроде знакомая. В общем-то, это сон. Или воспоминание. Что, вашу мать? Но он не боится. Привык. Ему просто не приятно — возможно, прошлое до сих пор не хочет отпускать. А в общем-то, это всего лишь сон. «Я могу помочь. Точнее, я попытаюсь помочь.» Голос человека-гиены слегка притихает, но не гаснет. Он устал. Оскал уже давно сошёл с его лица — он всегда знал, что она — главная. Он пытался бороться. Пытался. «Я помогу. При одном условии…» Просыпается как обычно — резко. Оборвалось. Он привык к этому — талдычит себе эти слова уже который год. А привык ли на самом деле? Задумывается буквально на секунду. По лицу струится холодный пот. Шторы плотно задернуты — из-за этого в комнате (непроходимая тошнота) душно. Он скатывается с кровати, как всегда путаясь в одеяле. Ему даже смешно — все как обычно. Каждый день одно и тоже — только в голове пусто. И это чувство ему до дрожи знакомо. Как будто это уже было — пустота в голове. Ощутимая и давящая. Он выходит из комнаты, еле слышно вступая на холодный пол, ногами в тёплых носках. Идет на кухню — в горле пустыня. Всё как всегда. — Привет, любимый, — и поцелуй куда-то в спину. Ему не противно — ему всего лишь кажется это неправильным. Что-то мешает ему. И да, это то самое ощущение неправильности происходящего. Но он оборачивается и давит (оскал) улыбку, обнимая девушку. Ощущая приторный запах дорогих духов — они слишком сладкие, каждый запах старается перебить другой. Иногда, еле заметно, как пару секунд назад, проскальзывает отчего-то родной запах мяты. Ему становится противно — ощущать этот запах на ней. Кажется, что она украла его у кого-то (родного) знакомого. Бренда. Это неправильно. Что-то мешает ему чувствовать к ней хоть что-то. И из-за этого противно на самого себя. Это скорее привычка, ощущать её вечное присутствие рядом. Вредная привычка. — Я задержусь сегодня на работе, хорошо? Он кивает — на автомате. Она не замечает этого, опять целует и убегает, громко хлопнув железной дверью. Он берёт стакан с холодной водой и залпом выпивает. Становится легче — правда ненадолго, но легче. Он с ней никогда не говорил о его пустоте в голове, они никогда не трогали прошлое. Для неё, как она говорит, это больно, для него — слишком пусто. Ему двадцать. Ей девятнадцать. Они вместе около пяти лет. Вроде. Он не помнит. Ни на грамм не ощущает к ней хоть какую-то эмоцию, кроме неправильности происходящего и ощущение нехватки чего-то, как воздух, важного. «…никогда не давала сбой…» Он не шарахается. Он привык. Этот голос такой же, как во сне. Поэтому ему как бы всё равно. Распахивает тяжёлые шторы в своей комнате. На небе всё беспросветно серое — уже какой месяц нет ни намека на яркое солнце и девственно-голубое небо. И уже который раз он себе повторяет: «Я привык.» Но он знает, ни черта он не привык. «… ты вспомнишь…» Переодевается рвано, во все чёрное. Сам не знает почему. Так надо. Просто надо. Возможно, опять привычка, но почему-то давит на сердце какое-то тупое, колющее чувство с кровавым оттенком. Ему не то, чтобы страшно. Ему до ахуения больно где-то в районе левой стороны груди. Говорят, там сердце. Мышца, которая ни черта не чувствует. Подходит к окну и смотрит вниз с десятого этажа. Именно вниз — не вдаль. Не любит он смотреть на безжизненные, бетонные джунгли города. «… я не могу убрать тебе воспоминание о нём…» Отходит от окна на безопасное расстояние. Раньше, как только они сюда переехали, голос приходил к нему только во сне. Это странно, он понимает, говорить о голосе человека с улыбкой гиены из снов, как будто он существует на самом деле. Ему не приятно. Ему зверски больно. Он ощущает себя подбитым зверем, который не успеет скрыться от ненавистных людей. «… просто потому, что я тоже любил его, только немного другой любовью…» Руку резко прожигает ледяная игла, и он морщится. Его давно мучила тупая боль в руке, но он молчал, что-то важное понимая. Или стараясь понять. Все тело немеет, так было не раз — он привык. Он привык практически ко всему, и уже не считает себя сумасшедшим. Наверно. Его ничего не останавливает — он хватает не разобранную сумку — сколько она тут стоит? — закидывает на плечо и убегает. В первую очередь, пытаясь сбежать от себя.

***

Он убежал от старой, душной квартиры три дня назад. С того момента мало, что смогло изменится. Правда, голос, он утих. Но в голове была такая же всепоглощающая знакомая пустота. Неизменная чёрная одежда и такие же серые облака над головой. Только вот теперь, внизу шумит ярко-зелёное море. Он и сам не понимал, что привело его сюда — на утес. Но домик, небольшой, деревянный ждал его давно, словно старого друга. И он остановил свой бег, понимая единственную вещь — от себя не сбежишь. Каждый вечер, он выходил на улицу и подходил к краю утеса, смотря как небольшой, светлый участок неба покрывается тёмной оборкой ночи. Он смотрел, как волны — тихие, разбиваются о скалы внизу. Он ощущает их боль. Иногда, днём, когда он выходил на улицу, вставая под промозглый ветер, сверху начинала капать ледяная вода. Тягучие капли холодными иголками впивались в оголенные плечи, и, медленно стекая вниз по ним, прокладывая сырую дорожку, собирались в выпирающих ключицах. Свинцовые тучи грязными всполохами, не давали вечерним, ярким, тёплым солнечным лучам — которые оставались для него погребенными под надгробными, серыми плитами — пробиваться на землю, и дарить то заветное тепло, которого так не хватает его израненной душе. Дождь только начинал набирать силу. Редкие капли косыми полосами падали на склон утеса в тихом безмолвии. Они разбивались о промозглую землю, глуша свой предсмертный вой в высокой траве. Тогда за них и начинало шуметь море. Обезумевший ветер приносил соленые капли, которые быстро стекали по треснувшим губам, оставляя за собой соленый вкус, который с отчетливостью напоминал кровь и не желательную болью в разъедающих трещинах. Дождь усиливался, а волны, до этого остававшиеся в мирном спокойствии, теперь со всей силы долбились о подножие высокого утеса. Они разбивались о скалы, напоминая людей. И ему это нравилось — безумство свободной стихии. Он стоял под дождем, дрожа от холода, и ждал, пока стихия не успокоится. А потом уходил домой, оставляя на память о свободе лишь разбитые осколки моря.

***

По мимо моря, он полюбил ночь. Сидя на подоконнике, уютно подверну под себя замёрзшие ноги, смотрит на пепельно-чёрное небо. И понимает. Оно прекрасно. Прекрасно в своём дорогом, чёрном и таком любимом свете. Сидит неизменно в чёрном, сам не понимая почему, не может носить другую одежду. С открытым окном и смотрит на бархатно-чёрное полотно художника. Ему холодно, он ощущает, как мерзнут пальцы на руках — он не может их согнуть. Но продолжает смотреть на небо не закрывая окна. Потому что так лучше, спокойней. Так… роднее. Оно так трагически красиво. Кладбище мёртвых звёзд. В голове почему-то отчетливо слышатся звук падающего стекла, но он не обращает на это никакого внимания. Еще одна мертвая звезда упала со своего кладбища, разбиваясь о небосклон.

***

«… ты вспомнишь всё… просто немного подожди…» Голос вернулся к нему во сне, когда он ненадолго прикрыл усталые глаза, лежа на подоконнике, провожая глазами последнюю мёртвую звезду, которая с обреченностью упала вниз, к земле. Сегодня не было пресловутого серого. Небо, на небольшой кромке горизонта, окрасилось в ярко-розовый оттенок предутреннего солнца, хотя большая его часть все же оставалась покрыта чёрным бархатом ночи. Это было вульгарно. По крайней мере, для Томаса, который не особо любил розовый оттенок, да и вообще розовый во всех его проявлениях. Но сделать с этой не состыковкой цветов всё равно ничего не выйдет — не он художник этого неба. А еще потому что он любил чёрный. Цвет безнадежного траура. Он встал с подоконника разминая затекшие от долго сидения ноги. Вдыхая полной грудью запах забытой пыли, он закашлялся. В голове образовался вакуум из ощущение полнейшей безнадежности, и сердце забилось в ничего непонимающей панике. Почему-то пришло понимание неизбежного конца. Безумие, правда секундное, охватило голову, а в легких аккуратно стали прорастать нежно-белые цветы, мешая дышать. Где-то в голове раздался забавный смех, смешавшийся со звуком старой колыбельной. Потом, набатом по мозгам, стал звучать сломленный голос человека с улыбкой гиены. Пришел звук волчьего воя, трепыхание горящего огня, звук крови, капающей с руки самоубийцы и звук резких, ненужных слов незнакомого человека. Потом пришел запах дождя и мокрой листвы. Запах химической смеси от которой начинала кружится голова, запах морских глубин, пожухлой травы и запах сладкой ваты, такой любимой в детстве. Запах родного дома, запах любимого человека — чистая мята. Пришло чувство ложной невинности, ощущение тошноты, пришло понимание секретов, которые он хранил, пришло никуда не уходящие чувство изолирующей боли и изнуряющей пустоты вместе с чувством удушающего одиночества. Вскоре настигло эмоциональное оцепенение, и чрезмерная печаль с примесью страха. Кровопролитная война в хаосе разума вернула ему воспоминание. «… ты вспомнишь и все изменится…» Изменится. Потому что на несколько минут придёт темнота. А потом… потом придет колючая боль, которая поселится меж рёбер, каждый раз мешая сделать нормальный вздох.

***

В Глэйде есть такая особенность — ночь наступает неожиданно. Как будто кто-то выключает лампочку. Это, правда, перестает пугать на третий день. Потому что к этому привыкаешь — эта привычка, заложенная в нас с детства. Всегда выключать свет перед сном. В ту ночь было безумно холодно — Томаса не спасал даже костер, у которого собрались парни. И то, что ему отдали свои одеяла большая половина парней. Потому что было холодно только ему — погода в Глэйде не менялась на протяжении нескольких лет и меняться пока не собиралась. — Ньют? — стуча зубами от холода тихо, практически неразличимым шепотом крикнул в темноту прошептал Томас, когда все Глэйдеры улеглись спать под тёплым пологом искусственного неба. — Что тебе нужно, Томми? — с улыбкой спросил светловолосый, вопросительно выгнув бровь. Хотя, Томас и не видит её — чувствует. Потому что Ньют всегда улыбается. А Минхо ухмыляется. — Я не могу заснуть… — чувствует, как крупная дрожь проходит по всему телу собираясь в районе позвоночника, всего на секунду, а потом вновь отправляется путешествовать по телу. — Томми. Я отдал тебе свое одеяло практически самым первым, — улыбаясь произносит он, присаживаясь рядом, — тебя запаковали, как гусеницу. Тем более, ничего же не изменилось со вчерашнего дня. Может ты заболел? — Томас не понимает и половину того, о чем говорит Ньют, но зато с отчетливостью чувствует горячую ладонь, которая прижимается к его лбу. — Температура нормальная, — задумчиво произносит Ньют, и уже собирается уйти, но Томас вытаскивает свою холодную руку из-под кокона и хватает его за тонкое запястье. — Не уходи. — Томми… — глаза Ньюта сверкают голубым светом в темноте, и они проникают в самую душу парня, дрожащего от холода, — чёрт с тобой. Двигайся. И Ньют ложится рядом под кокон из одеял притягивая к себе дрожащего друга. Томас чувствует горячие руки на своей талии и размеренное дыхание в макушку. Ему становится жарко. И он засыпает под размеренное дыхание светловолосого ангела. С тех пор, он не может заснуть без тепла Ньюта. И каждую ночь, хотя ему уже и не холодно, он утягивает Ньюта к себе, жалуясь на несуществующий холод. А Ньют понимающе улыбается и вновь притянет его к себе, дыша в макушку. Потому что так правильно. Томас улыбается и понимает, что рядом с ним ему уже никогда не будет холодно.

***

Каково это, быть дождем? Этот вопрос настигает Томаса на второй день после начавшихся ливней. Он видит, как маленькие холодные капли прокладывают мокрые дорожки на теле Ньюта. Его, черт подери, Ньюта. Он слишком долго смотрит, как капли, на самом-то деле, ненавистные капли стекают со светлых волос на бедную шею, или срываясь, падают на плечи, а потом, с адским хохотом скатываются под майку, прочерчивая холодную дорожку вниз, по телу. Томас ревнует. Томас бесится. Томас ненавидит дождь. Просто потому, что Томас сам хочет быть этим чертовым дождем. Вскоре ему надоедает делить Ньюта с каплями. Они его жестоко бесят, он хочет, чтобы они исчезли, потому что Ньют, чёрт их задери, только его. Поэтому он быстрым шагом выходит из укрытия и практически бегом подходит к Ньюту. — Томми, — улыбается тот, и он не выдерживает, потому что какая-то ненормальная капля, видя, наверно, его помешательства, срывается с носа и аккуратно катится по губам. Хватает за тонкое запястье и целует, ощущая немного сухие губы, смешанные с влагой из-за дождя. Пробираясь под майку, его руки очерчивают тело Ньюта, и Томас едва ли не стонет, ощущая, как шок Ньюта прошел, и он начинает отвечать. Ему уже не нужно быть дождём. У Ньюта язык юркий и вкусный. Его губы мягкие, слегка мятные, а глаза, глаза цвета неба, поддернуты мутной дымкой отражения в них карих. После этого Томас не ревнует. Потому что видит, практически багровый засос на шее Ньюта, который любые капли дождя тактично обходят стороной.

***

Да. Он влюбился. Влюбился в мальчика с голубыми глазами и волосами цвета пшеницы. И запахом свежей, чистой мяты. — Ты ведь забудешь меня, Томми, — с улыбкой произносит он, — забудешь. Или тебя заставят забыть. — Ньют, — практически зло выплёвывает он, — я никогда тебя не забуду, слышишь? — и он притягивает к себе не сопротивляющегося друга, обнимая. Практически вдавливая в себя, пытаясь растворить. Он находился дома только из-за того, что обнимал его. Он видел звёзды в родных голубых глазах, когда те темнели на пару тонов. Он знал, что Ньют любит грустить, он всегда находился рядом с ним и их всегда спасала тишина. Потому что иногда слова на самом деле не нужны. В последний раз. И от этого становилось больней. Потому что тёплые руки, без которых он не может больше спать, так же крепко прижимают к себе.

***

С тех пор, он не замечает наступление ночи. Бесцельно бродит, словно приведение, по тускло освещенным лабиринтам коридора, иногда (практически всегда) заворачивая в туалет и яростно моя руки, стараясь очистить их от невидимых разводов родной крови. Он ложится спать только для того, чтобы вновь увидится с ним. И Томас всегда представляет, как Ньют ложится рядом, прижимается всем телом — это помогает ему заснуть. И он верит, что он есть. Ньют есть. Пусть далеко. Но есть. — Твои мысли тебя убивают, не так ли? — спросит кто-то на следующий день — он опять проснулся из-за кошмара. Томас опять орал во сне. Томас кивнет и хрипло ответит, правда скорее самому себе: — Настоящая боль — душевная. Это тот тип боли извечно продолжается. С ним очень часто откровенно заигрывала Бренда, но он не видел её. Он вообще иногда ничего просто не видел. Возможно, потому что не хотел. Или потому, что не мог. Боль. Она на самом деле разъедает практически все существо. А где-то слева сердце теперь бьется с перебоями на передышку.

***

Вскоре он встретил мальчика, до ужаса похожего на Ньюта… Он сначала не поверил, то есть, даже не так, он сначала не понял, что это не Ньют. То есть вообще. Он… В его глазах светилась надежда — та хренатень, которая, твою мать, умирает последней. И он почему-то верил, что когда-нибудь он проснется в Глэйде, испугав Ньюта своим истошным воплем. Ньют кинется к нему — он спал отдельно, они были в ссоре — пытаясь успокоит нервно трясущегося Томаса. И у него, чёрт возьми, получится. И весь оставшийся день Томас не будет отходить от ангела и не за что, теперь, не отпустит его руку. Но проходили дни, а Томас все не просыпался. Мальчик, похожий на Ньюта — он не помнил его настоящего имени, уехал с родителями, а Томас угасал. Угасал, изредка забывая есть. Или спать. Тогда и было решено лишить его памяти. На время (навсегда). Потому что так легче. Так не больно. Так надо.

***

«Ты должен помнить мальчика с глазами цвета неба…» Опять этот противный голос человека-гиены. Затяжка сизого дыма непонятно откуда взявшийся сигареты и слёзы. Он ненавидит себя. «Он был ангелом в этом чёрством мире…» И лишь море всегда его понимало. Потому что оно было свободным. «Этот ангел любил тебя всем сердцем…» Он тоже его любил, но его заставили забыть. Он ненавидел себя за все их немногочисленные ссоры. «Мальчик, от которого пахло перечной мятой…» Его любимый запах. Его любимый цвет пшеницы. Его любимые мятные губы.

***

— Томми… Томми, хватит валяться! — родной голос над ухом, — ты достал уже дрыхнуть! — теплая рука слегка трясет его за плечо. Томас улыбается, и открывает глаза.  — Наконец-то, — чуть прищурено смотрит Ньют. А Томас улыбается, утонув в глазах цвета неба. А потом и в тёплых губах. С неизменным вкусом мяты.