Похожая Вселенная.

— Ну знаешь, смерть — она ведь штука такая — забирает самых лучших, — медленно, словно пробуя позабытые слова на вкус, произносит Ньют. Белые хлопья пушистых снежинок бережно опускаются на его голову, застревая в светлых волосах. Не таят, а лишь белоснежными пятнами рисуют на тонкой коже узоры. Невидимое облако пара вылетает из его приоткрытых, потрескавшихся губ. В его руках — розы. Красные розы. Он действительно любит то, как они контрастом выделяются на белом снегу. Ему извечно кажется, что, ложась на снег, розы превращаются в алые капли крови. На миг замирая на холодном снегу, они скатываются ниже, таща за собой алую дорогу цвета, а потом, падая вниз, разбиваются на осколки — она замерзла. Ньют привычно встряхивает голову неуловимым движением — перед ним все те же розы. Томас держит его холодную ладонь в своей руке, пытаясь согреть. Но она продолжает холодить его ладонь. Так всегда происходит, когда они вместе — она остается извечно холодной. Тёмно-карие глаза неотрывно смотрят вдаль, туда, где совсем недавно холодные тона синего неба, медленно перетекали в серые, покрывались тучами. Белые снежинки нежно ложатся на землю, мягко укутывая её, словно одеяло. Голые ветки, упираясь в низкое, темно-серое небо — безжизненны. Тишина жестоко давит на уставшие сознание; единственный звук — хруст мёртвых снежинок под ногами. Грудь сдавила тупая боль — Томасу просто жалко снежинки. Снежинки. Белые, прекрасные сознания — для Ньюта они будто звезды. Для Томаса — дети, которые прожили на земле немногим больше минуты. А потом растаяли на теплой человеческой коже. Или сломались под чёрными ботинками невидящих людей. На нём снежинки никогда не тают. И Томас радуется — они живы. Розы, от холода, покрылись тонкой корочкой прозрачного льда — перед выходом Томас окунул их бутоном в воду. Не зная зачем — он всегда так делает, прежде чем отдать Ньюту. По привычке. — Почему ты боишься влюбится снова? — звук его голоса кажется громом — все вокруг замерло. Томас вздрогнул. Руки заледенели — не хотят сгибаться в суставах. Он держит его руку крепко; молчит. Боится выпустить ладонь. Некоторое время они продолжают идти в тишине. Огибают темные возвышенности — Томасу не нравится слово, которое характеризует это место. Он до дрожи боится его произнеси. — Так почему? — спрашивает Ньют. И останавливается. Они пришли. Теперь тишина — мёртвая. Снежинки перестали падать — теперь кажется, что небо еще ближе. Темнее. Зловеще. — Я не боюсь влюбится. Я боюсь людей, в которых влюбляюсь. Люди не постоянны, — тихо произносит Томас. Но слова громким криком проносится над кладбищем. Ньют отпускает его руку, и Томас, как тонущий в море, там, где под ногами — лишь тёмная пропасть, а вокруг — никого и ничего на тысячи километров, тянется за его рукой. Ньют отступает на шаг, и кладет на могилу две розы — теперь все в гармонии. — Все так и должно быть, — улыбается он, поправляя розы. Потом подходит к темноволосому. Его глаза — океаны теплого шоколада, в которых Томас тонет. Но они — безжизненны. Впрочем, как и это место. — Оставайся сильным, даже если чувствуешь, как все рушится, — произносит Ньют заученную фразу — он произносит её всегда, когда хочет уйти. Томас все понимает. Даже кивает — правда на автомате. В глазах застревают соленые слезы. Ньют уходит, а Томас остается рядом с красными розами. Когда он оборачивается — ни одна снежинка, на которую наступил Ньют не умерла.

***

Просыпается резко. Потому что холодно. До зубного скрежета — холодно. Поднимается с кровати — и идет закрывать окно. Потом бредет на кухню — заваривает горячий чай. Дрожит. Непонятно, правда, почему — то ли от холода, то ли от воспоминаний. Воспоминания разрушают нас. Вновь подходит к окну. Серое небо — непозволительно низко прижато к земле. Такое чувство, что еще чуть-чуть — и оно свалится на всех, погребет под собой. Сегодня тот самый день. Согревшись, совсем немного, только для того, чтобы согнуть замерзшие пальцы, одевается — быстро, рвано, как в тумане. Достает две треклятые розы из вазы. Бутоны — в воду. Выходит из квартиры — привычно, оборот ключа. По пути к нему присоединяются еще два человека — в руках две лилии. Идут молча. Каждый — о своем. Мысли роятся в голове — хотя кажется они замерзли настолько сильно, что плывут медленно, тягуче. Доходят быстро. Подходят — каждый к своей. Каждому нужно выговорится перед определенным человеком — никто друг другу не мешает. За долгие годы — выработанная схема. Кладет две розы — как и Ньют во сне. Произносит, правда, всего четыре слова. Просто потому, что и они вылетают с адским хрипом, раздражая ободранное горло: — Ты мне нужен, идиот. Я люблю тебя, Ньют.