Похожая Вселенная.

— Мне нравится запах дождя, — с озорной улыбкой произносит Ньют, глядя как светлые капли стекают по мутному стеклу. — А дождь разве пахнет? — с недоумением спрашивает Томас, косясь в его сторону. Садится рядом на пыльный подоконник, легко пальцами задевает чужую кожу. Ему всегда хочется быть к Ньюту немного б л и ж е. — У всего на свете есть свой запах, Томми. У всего, — и Ньют вздрагивает. Томас верит — от воспоминаний, а не от чужих прикосновений. — Я помню запах первого дня в Глэйде, — Ньют продолжает, а Томас непроизвольно сглатывает, пододвигаясь поближе, чтобы не упустить ни единого слова. Ньют все время молчит, не любит свое прошлое, а Томас только и ждет, когда Ньют начнет что-то рассказывать. Так он чувствует себя в безопасности. Хотя нет. Не так. Рядом с ним, Томас чувствует себя в безопасности. — Пахло страхом. Не вылившимися слезами. Болью и гневом. — С тоской произносит Ньют. Томас разрывается. Он всегда разрывается на части, когда Ньюту больно. Но вот Ньют поворачивается, и в его глазах играет улыбка. Он давно научился управлять своими эмоциями, всегда держаться холодно и отстранено. А Томас… он ходячая беда на ножках, как иногда называет его Ньют. Вечно накличет на всех беду неспособностью удержать свою пятую точку на привычном месте. Но Ньют никогда его не винит. Он только тенью скользит за ним следом. Даже не тенью. Ведь тень исчезает при темноте. Но Ньют даже при свете белой луны остается более осязаем, чем кто-либо другой. — Томми… Я очень надеюсь, что, когда все это наконец закончиться, ты сможешь жить со спокойной душой. — А ты? — Томас не на шутку перепугался, глядя в его холодные глаза. И вновь только лёд. Никаких признаков жизни. Н и ч е г о. — Я тоже, — холодно произносит Ньют, вновь отворачиваясь. Томасу не по себе. Он чувствует, что должен что-то сказать. Что-то сделать. Подойти. Дернуть на себя. Врезать в острую скулу. Обнять, мягко зарываясь руками в светлые волосы. Поцеловать. Хоть что-то сделать. Но. Не может. Ньют сует какой-то клочок бумаги, разворачивается и уходит. Томас смотрит Ньюту в след, пока тот не скрывается за поворотом. Подавляя желание бежать за ним в след. Сухие губы, в кровавых трещинах тупо шепчут: — Ты не знаешь, а я люблю. Руки смяли записку. Не хочется открывать. Поворачивается и смотрит в окно. Дождь утихает. — Все-равно, что бы не говорил Ньют, ты приносишь только боль, — зло плюет Томас окну. Нет. Дождю. И уходит. Закрывается в комнате, открывая записку. Легкие наполняются свинцом. Лучше бы он его остановил. Тогда все сложилось бы по-другому. Томас верит.

***

— Ньют? — Да, Томми, — осмысленно говорит тот, смотря в глаза жутко, не моргая. — Как я тебя найду? — нервно улыбается Томас, тоже стараясь не моргать. Только Ньют не моргает, чтобы навсегда запомнить его лицо, а Томас — чтобы не дать предательским слезам скатиться с глаз. Не дать им прочертить горьковато-соленую дорожку по щеке. — Ты же знаешь. Я всегда ярко сияю на небе, — улыбается он. Ньют всегда так улыбается, когда хочет его подбодрить. Первая холодная капля осеннего дождя, попадает на щёку и катится вниз. Ньют останавливает её большим пальцем, тихо стирая с лица. А потом, поймав её губами, проговаривает: — На самом деле — она сладкая. Дождь никогда не был горьким. Вам все кажется, что дождь плохой, что небо плачет им. На самом деле это не так. Подумай. Ведь дождь лечит, — он прикрывает глаза. — Ведь в мой первый день в Глэйдере капал дождь. И многие были ему рады. Даже не потому, что он поливал грядки. Нет. Он помогал скрывать слёзы. И лечил раны, — улыбнулся чему-то своему, наивно и так по-ньютовски, ловя ртом еще одну крупную каплю. — Я всегда буду знать, что ты сияешь ярче остальных, — Томас старается, чтобы голос звучал ровно. Последнее слово звучит намного выше остальных. Ньют улыбается снова. В последний раз. Губы тихо, несмело шепчут: — Пожалуйста…

***

И Томас вновь просыпается в холодном поту, хватая руками скомканные белые простыни. Дождь с новой силой барабанит по крыше дома. Сверкнула молния, и тут же в небе ударил раскат грома. Он хватает волосы руками стараясь успокоится: — Все хорошо, — несмело шепчут губы. Сам не замечая, как начинает качаться из стороны в сторону. — Все хорошо, — лихорадочно, но тихо, стараясь взять себя в руки. — Все хорошо… Наглая ложь. Но что остается? Только лгать. — Все хорошо. — орет во всю силу легких. Горло начинает неприятно саднить. Скатывается с кровати, утыкаясь головой в колени. Просто нужно успокоиться. Дождь утихает. Он накидывает толстовку. Выходит на улицу. Встает посередине площадки. Поднимает голову вверх. За долгие годы все та же отработанная схема. Находит глазами самую яркую звезду. — Ну здравствуй, Ньют. Ты же знаешь, я тебя нашел. Жалею, конечно, что не сдох рядом с тобой тогда. Ухмылка судьбы, всего одна пуля. А дальше. Дальше Минхо. А я ведь скучаю. Знал бы тогда, что это наш последний разговор — прижал бы к себе и не отпустил. Н и к о г д а. Как бы долгим не было это слово. Наверно, сидишь, ухмыляешься. Говоришь: «Ничего бы это не изменило». Изменило бы. Я бы изменился. А ты бесишь. Оставил меня тут одного дальше грязнуть в этой туче кланка. Я скучаю. Всегда скучал. С первой минуты. Я ведь знал, что не проживу без тебя. Но нет. Опять эта сука-судьба. Десять лет прошло. Круто, да? Перестань ухмыляться, стебанутый утырок. Бесит твоя вечно понимающая ухмылочка. На секунду замолкает. Пытается взять себя в руки. В который раз не получается. Падает на колени в грязь, закрывая лицо руками. Но слёз нет. — Это все ты виноват. Ты, — орет. Томас всегда орет, когда больно. И Ньют это знает. Терпит. — Я люблю тебя, — не смело шепчут губы. — Томас! Отморозишь свою пятую точку, лечить я тебя не буду! — кричит Минхо, стоя в одних пижамных штанах у двери. — Переболел. Переболело. У него. Не у меня, Ньют. Не у меня. Знаю, сидишь там и говоришь: «Шел бы ты отсюда, шанк, искал себе бабу и плодился». И опять твоя ухмылочка. Только знай, Ньют. Я помешан. Помешан на тебе. Встает с колен, идет еле переставляя ноги. На небе, среди миллиардов звезд, самая яркая из них, понимающе мигнет. Только вот Томас этого уже не видит.