Похожая Вселенная.

У Томаса на запястье противное: «Сэм». С э м. Томасу хочется орать от несправедливости. А ещё блевать — скользкое, гадкое, противное имя тоненько светится мерцающим цветом в темноте, напоминая о своем существовании. В Лабиринте, в Жаровне — в е з д е оно напоминает, что ещё никуда не делось и исчезать в общем-то не намерено, что оно еще здесь, больно колет в вену. Вселенная вообще не справедлива, она странная, потому что любит смотреть, как её дети страдают, устраивает розыгрыши, потому что ей, блять, скучно становится миллиарды лет просто смотреть на людей, которые выжаты, словно лимон, ей же надо выкинуть их в круговорот боли и наблюдать, как они будут выживать в нём. Вселенной нужна чужая б о л ь. Вы знаете, Томасу ведь хочется содрать с запястья кожу вместе с вплетёнными туда черными чернилами, для того, чтобы целовать Ньюта каждую чертову секунду и не видеть мерцания синим цветом ч у ж о г о имени. У Ньюта запястье скрыто — у него вообще все вены скрыты, длинные рукава и водолазки, которые скрывают… Скрывают болезнь. Томас просыпается от холода. В последнем городе П.О.Р.О.К. а — холодно. Гладя запястья и смотря в никуда. В темноту. Рядом сопит Ньют и Томасу, честно, хочется разревется, как малому ребенку, потому что невозможно, чтобы было т а к больно. Прикрывает глаза и считает до десяти. Тереза спит в другом конце комнаты, и Томасу совершенно не хочется туда смотреть. Но взгляд задерживается на ней. Если бы она могла помочь… Вдруг, это правда, все то, что она говорит. Вдруг… Выбрасывает мысли из головы — остается только одна — п р е д а т е л ь. Внутренности раскалены и кровоточат. Уже давно, Томас не чувствует ничего, кроме боли и любви, но эти же понятия связаны, поэтому Томас совсем не удивлен, когда смотря на Ньюта его буквально разрывает — сердцу до невозможности тепло, глазам — сыро. Поворачивается на бок и смотрит. Смотрит на Ньюта. Завтра. Завтра они пойдут спасать Минхо, и Томасу хочется верить, что они спасут и Ньюта. Ньют для Томаса — солнце, персональная душа, его ангел. А н г е л. Томасу больно, вы не представляете н а с к о л ь к о больно, даже орать уже никак, говорить невозможно, горло саднит от крика вчерашней ночи. Говорят, что Томас сильный, что он, блять, справится, но Томас нихрена не справляется. Томас устал. Пододвигается ближе к родному телу, Ньют маленький, если сравнивать с Томасом, щуплый, его хочется защищать и оберегать, притянуть к себе близко-близко и никуда не отпускать, слушать теплое, размеренное дыхание и надеется. Надеется, что всё будет хорошо, что они с м о г у т заново научится улыбаться. У Томаса в груди щемит сердце, когда он думает. У Ньюта рукав задран, сбился, потому что тот мечется во сне, не может спокойно спать, прямо как и Томас, и он не может сдержать любопытства — взгляд сам падает на запястье, которое светится все тем же голубым цветом. У Томаса сердце летит куда-то в бездну, разбиваясь о скалы. У Ньюта — Стивен. С т и в е н. Произносит Томас, пробуя буквы на вкус. Они горчат чем-то горьким, противным, напоминающим горчицу с хреном. Имя, вызывающие столько эмоций, от него передергивает и хочется блевать, в который раз хочется удавиться. Томас не плачет нет, не плачет, Томас сильный, он справится… Не может. Притягивает к себе Ньюта, он хрупкий, его Ангел, до невозможности, и Томас боится его сломать, притягивает к себе, утыкаясь в макушку и всхлипывает. Тихо-тихо, не слышно, как когда-то в лифте, в Лабиринте, в Жаровне. Как когда-то давно, в детстве, от боли, которая пробирается под кожу и течет по венам, словно долбанное железо, раскаленно оседает рядом с сердцем. Вселенная и сама недовольна своим розыгрышем, но сделать теперь ничего не может. — Томми, Томми, ты что? — шепчет в испуге Ньют, когда на Томаса банально нападает истерика. Ньют испуган, он вскакивает с места, пытаясь обернутся на Томас, но тот держит крепко, не пускает, утыкаясь носом уже куда придется, потому что Ньют только на вид такой хрупкий. Ньют садится и усаживает Томаса напротив себя, обеспокоенно заглядывает в лицо: — Томми, ты что? — Ньют испуган, его глаза обеспокоенно бегают по лицу Томаса, и Томас сейчас себя н е н а в и д и т. Он не может говорить, горло сдавила чья-то рука, из грудной клетки рвется всхлип, и ему бы сейчас укол обезболивающего, или еще лучше — я д а. Он вырывается и хочет уйти, он не может, уже просто не может всё это терпеть: — Ньют, отпусти, — шепчет Томас, его не слышно практически, он вырывается, но Ньют держит крепко, очень крепко, не дает вырваться, не дает совершить очередную банальную глупость. — Томми, нет. Если уйдешь ты, я пойду с тобой, — Ньют говорит твердо, притягивает к себе дрожащее тело. Томаса не успокоить, он кричит, вырывается и снова кричит, просто орёт от разрывающей его боли, ему всё надоело, заебало, он сдохнуть хочет. Где-то испуганно вскрикивает Тереза, просыпаясь от оглушительного крика сбоку. Галли трет глаза и пытается не лезть не в свое дело — понимает, что не нужно, и удерживает рядом Терезу, прижимая палец к губам. Ньют целует Томаса до боли. Прижимается к дрожащим губам со вкусом соли, и целует, целует, целует, пока Томас не начинает соображать. И шепчет какие-то успокаивающие глупости сам в них не веря, посильнее натягивая рукава толстовки на самые пальцы, пряча запястья. Ньюту больно. Еще сильнее чем Томасу, потому что он забывает. Он уже с трудом может вспомнить, когда впервые поцеловал своего Томми, когда впервые притянул к себе ночью, почувствовав рядом дрожащее от холода тело, когда с губ сорвалось предательское… Я тебя люблю, Томми. И похрен на Вселенную, и похрен на противное Стивен на руке, в умирающем мире уже на всё похрен и не так важно. Его Томми рядом и для Ньюта — вот что сейчас главное. Успокоить дрожащего Томми, потому что Ньюту больно на него смотреть. Томас успокаивается с рассветом. Он все еще дрожит в руках Ньюта, цепляясь за него, словно утопающий за соломинку, и Ньют улыбается, больной, грустной улыбкой и целует Томаса в висок. Прижимает к себе, и думает, думает, думает. — Я люблю тебя, Томми, — шепчет Ньют неслышно, чтобы не спугнуть наступающий сон. Вены неприятно колет, но Ньют терпит, вытирая с щеки скатившуюся слезу, сжимая зубы, чтобы не завыть, как Томасу секунду назад. Ньюту больно. Томасу тоже. — Я тоже люблю тебя, Ангел. И обязательно спасу тебя, — в бреду шепчет Томас, притягивая Ньюта ближе, словно хочет растворить в себе. Ньют улыбается. Улыбается… Тереза тихо плачет.

***

На крыше ветрено, у Томаса нет смысла куда-то идти, но Тереза упрямо тащит его куда-то. Что-то орет, нервы и силы на пределе, медленно покидают обоих. Томас умер вместе с Ньютом, и сейчас его сжирают собственные мысли. Не успел. Он не успел. А мог бы. И светлые волосы все так же приятно щекотали его шею. И губы… — Томас, слушай меня, — вдруг говорит Тереза, когда они вновь падают. Берг шумит рядом, друзья орут, пытаясь затащить Томаса. Томасу все равно. Томас безразлично поднимает на нее глаза. Смотрит потухше, — твоё настоящее имя — Стивен, Томас. А Ньюта зовут — Сэм. Сэм. Потухшее имя на запястье отдает болью. Оно уже не светиться голубым. Оно потухло. Потухло, как потух и сам Томас. Как потух Ньют. — Он бы хотел, чтобы ты выжил, Томми… Что-то бьет по грудной клетке — ярость, всепоглощающая ярость — секунда, Томаса затащили куда-то сильные руки. Тереза падает вниз. Впрочем, как и сам Томас. Теперь уже абсолютно безразлично.