Похожая Вселенная.

У Томаса по рёбрам — его собственное имя. Ползёт чёрной змеей вдоль по грудной клетке, контрастом выделяясь на бледной коже. Томас в первый же вечер, при тусклом свете огня — когда все глэйдеры уже разошлись — холодными кончиками пальцев проходится по витиеватым буквам, которые выжжены болью под его кожей. Внутри что-то жжет вдвойне сильнее, точнее, выжигает чёрными чернилами рёбра, когда Томас опускает вниз потрепанную рубашку и уходит от огня. Как будто каждый раз, напоминая о своём существовании, его имя приносит ему, иглами впивающеюся, боль. А Томасу, если честно, не надо напоминать, он и так помнит об этом. Об этом невозможно забыть. Видимо Создатели, да что уж там они, если даже сама чёртова Вселенная любит издеваться, играя со сломанными судьбами, решили наградить его пятью буквами в имени и тонной адской боли (первая оставила частицу памяти, вторая наградила собственным дьявольским смехом. И чернилами по рёбрам). Его собственное имя — моветон. Дикий, животный страх и наполненные ужасом глаза. Он вздрагивает каждый раз, когда кто-то банально зовёт его по имени. Вздохнёт пару раз с облегчением (ему кажется это незаметным), потому что это всего лишь — Томас, и с улыбкой обернётся на крик. Ньют пару раз ловил себя на том, что с его губ всё чаще и чаще хочет сорваться нежное, непонятно откуда взявшееся: «Томми», но каждый чертов раз прикусывал себе язык, потому что видит: Томас зажимает кулаки до побледневших костяшек и дышит неровно, как-то рвано, глаза закрывает и судорожно сглатывает, когда кто-то произносит его имя, а после с улыбкой оборачивается, пытаясь не показывать никому боль, которая штормом рвётся из его глаз. У Ньюта, вдоль лопатки, под старым, белесым шрамом, ползет едва заметное: «Может быть мы встретимся в параллельной Вселенной?». Ньюта буквально рвет на части от слова Вселенная (хотя, если честно, никто и никогда в Глэйде о ней не говорит), поэтому он может понять Томаса, который слышит своё имя намного чаще, чем Ньют слышит о Вселенной. Томасу не больно, нет, просто никто не предупреждал, что родиться и жить — придется здесь. В этой адовой Вселенной, когда на теле татуировкой выжжено последнее слово твоего соулмейта. Твоей Души. И никто, даже сама Вселенная и представить не могла, что такая маленькая шутка, ударит такой удушающей волной адской боли по каждому человеку. Но Томасу же не больно. Нет. Он не говорит об этом никому, потому что никому об этом знать и не нужно, и не просит забыть к чертям его имя; ни говорит о страхе, что цепями окутывает его тело каждую ночь, не говорит, что по утрам боится открыть глаза, и о том, что его буквально вгоняет в ступор собственное имя… Он лишь тихо ночью кричит об этом в пустоту. До хрипа. До сорванного в хлам голоса. До удушающей потребности забыть и больше никогда ни о чем не вспоминать. Томас не говорит ничего. А Ньют просто не привык спрашивать. Но светловолосый видит, почему-то постоянно замечает, покрасневшие глаза, после очередной бессонной ночи, которые невидяще смотрят в пустоту, видит, как тот вздрагивает каждый раз и на секунду замирает, не в силах начать шевелиться, видит с каким трудом Томас удерживает улыбку на губах, видит, видит, видит, но… Боится спросить. И каждую ночь — слышит. Тот приглушенно воет где-то в дали. Намного дальше от того места, где глэйдеры привыкли спать. Просто однажды, у Ньюта сдают от истерики нервы. И глаз дергается, руки трясутся, словно от мороза — Томаса он находит в лесу, в той части Глэйда, где каждый из них может побыть один. Но Томас и так слишком долго был один. Ньют больше не может этого вытерпеть. Садится рядом, совсем близко (плечи трясутся у Томаса от нервов — дрожь через кончики пальцев передается Ньюту): — Зачем ты здесь? — хрипло выдает Томас, приваливаясь к плечу Ньюта, а потом как-то совсем обреченно шепчет в плечо, — зачем? — Чтобы просто быть рядом, Томас. Просто рядом. — Чтобы потом в один момент вновь исчезнуть? Ньют замолкает. Не знает, что ответить. Врать не хочется, а Томас понимает. Он засыпает рядом. На сырой, холодной земле, привалившись к плечу Ньюта, но все же — засыпает. Дыхание выравнивает под утро, когда над Глэйдом только-только начинает заниматься рассвет. Ньют притаскивает ему гору одеял — ему не дотащить Томаса до гамака, а тревожить других глэйдеров — не особо хочется, да и Томас проснется, тот уверен, сразу. Заворачивает, словно в кокон, оставляя торчать только холодный нос, и садится рядом. Потому что так надо. Он же пообещал, пусть и самому себе — оберегать. Томас во сне шепчет что-то про Вселенную и адову несправедливость — у Ньюта что-то рвется внутри, летит при этом в самую бездну, прямиком на её дно — там говорят, живут демоны. И Слава Создателю — в Лабиринт тот вбегает молча. А у Ньюта — надежда где-то поселилась в сердце, хоть тот и упорно ее отгоняет. Но смотрит. Смотрит каждую секунду на увитые плющом, закрытые двери Лабиринта. На сам Лабиринт. Который однажды уже пытался его уничтожить. Было бы странно, если бы он не повторил эту попытку вновь.

***

Когда все летит к чертям, а летит все к чертям со скоростью света, Ньют почему-то совсем не удивлён. Впрочем, как и сам Томас. Гриверы, Лабиринт, Тереза, Лабиринт, Гриверы и снова Тереза — и так по кругу. По десятому. Сотому. Кругу, кругу, кругу. Кто-то кричит: «Томас,» Томас идет дальше даже не вздрогнув. Потому что. Просто, ну это же Томас. Маленький герой, который пытается всех спасти, хотя с удушающей быстротой теряет себя. Томас, который просто пытается, даром, что у него ничего не выходит — у него на руках кровь Чака. Кровь Чака. Томас уже не плачет. Ньют молчит. Сжимает плечо — кажется до синяка. И смотрит. Прямо в глаза. Мысленно. Я с тобой. У Томаса на руках, на теле, везде — кровь. Не его. Кровь. Ньют знает это. Ньют понимает это. Ньют просто пытается помочь. Садится рядом — близко, близко, молчит — вокруг стоит тишина. Томас и сам не замечает — рука переплетается с его — пальцы у Ньюта теплые и немного шершавые, он гладит Томаса по запястью, буквами выводит — это не ты. Не ты, Томас. Они. Томас не верит. Томас не доверяет. Томас засыпает у Ньюта на плече — зарок по ребрам — я тебя не потеряю. Я тебя спасу. Только пожалуйста. Пожалуйста. Будь рядом. Ньют украдкой целует в макушку. Выдыхает воздух вперемешку с болью. Прикрывает глаз, считает до десяти. Убирает руку, выбираясь из плена, укладывает Томаса, укрывая одеялом. — И когда ты ему скажешь? — раздается откуда-то сверху. Минхо не спит. Минхо смотрит. Ньют проводит по темным волосам, глотая горькую улыбку: — Никогда? — Минхо тяжело вздыхает. Ньют все же улыбается. Может это и правда, просто не их Вселенная? Ньюту снится — море. Скалы. И бушующая вода. Дует прохладный шальной ветер, иголками впивается в тело — Ньюту должно быть холодно. По губам стекает солёная капля, он ловит её языком. Ему тепло. Сзади обнимают теплые руки. Спина прижимается к животу, Ньют чувствует чужое дыхание. Это просто не их Вселенная.

***

Все опять катится в бездну. Томас объясняет загнанно, бешено. Ньют пытается, честно пытается, успокоить и себя и его. В который раз пытается помочь. За Томаса Ньюту отвечают его глаза. Бездонные. Тёмные. Больные. И в который раз опять — надо куда-то бежать. И они бегут. Томас понимает — по-другому нельзя. Раз это всё — опять П.О.Р.О.К — он не может потерять всех остальных. Не может. На руках и так слишком много крови. Но почему его никто не предупредил тогда — дальше будет еще больше. Дальше, Томас, будет больнее. С губ Ньюта срывается предательское: «Спасибо, Томми…» У Томаса обрывается — смотрит неверяще, дышит загнано — Ньют списывает все на быстрый бег, и прикусывает себе язык, но с упорством тянет дальше. Томас быстрее. Взади — толпа шизов. И они не прочь попробовать, какой ты на вкус. Ночью — темно. Когда они выбираются из здания — в ушах стоит только адский рев шизов. А у Томаса эхом: «Спасибо, Томми». Заглушая всё и мешая двигаться. Опять наваливается то тёмное, что он пытался похоронить в Глэйде. Ньют приваливается к стене, прикрывает глаза. И отсчитывает. Томас садится рядом с ним на цифре пять. Рядом, как тогда, приваливается на плечо, и шепчет, утыкаясь взглядом в серое небо: — Я всегда считал, что существует сотни Вселенных, где мы, когда-нибудь всегда, обязательно все пересечемся. Будем кричать и веселиться, смотреть ночами на россыпь звезд. Может, эта Вселенная тоже будет не идеальна, да все Вселенные, если честно не идеальны, но намного лучше, чем эта. Там может быть мы с тобой встретимся, в другой Вселенной, а Ньют? Встретимся снова? У Томаса глаза — две бездны. Глубокие. Затягивающие. Пленительные. Смотрящие куда-то прямо вглубь: — Только прямо сейчас не смей умирать, Томми… Ньют целует. Томас отвечает, глотая в душе — слезы. У Ньюта губы — потрескавшиеся, со вкусом песка и стеклянной пыли, но Томас целует, рукой зарываясь в волосы. Ползет по чужой руке ближе — к шее, большим пальцем поглаживая щеку. А это всего лишь еще одна не_идеальная Вселенная. В которой им отведено совсем немного времени вместе. Им этого — до жути мало. Вселенной этого — до дрожи много. Ньют засыпает у Томаса на коленях ближе к предрассветной заре. У него немного горят губы, и совсем чуть-чуть сердце рвется из клетки ввысь, на свободу. Свобода его сердца — в руках у Томаса. Томас улыбается и тихо гладит светлые волосы. Смотрит на разрушенный город, и не знает, что делать. У него руки немного дрожат, и сердце стучит, не хочет терять. Ребра жжет, и Томас боится поднять рубашку вверх — темные буквы, выжженные на ребрах, наверно давно уже прожгли в коже дырку размером с Галактику. Плата за мнимое счастье.

***

Тереза его в последний раз называет Томом. И это в чем-то напоминает ему его собственный дом — с неким привкусом уюта и безумия, с ярким пышущим светом и болью. Вся Тереза сейчас для него воплощение боли и предательства. И его имя на ее губах — такое же. Томас виноват. Виноват, виноват, виноват. И он знает это. Он принимает это. На его руках — море, океан крови. Его колбасит каждую ночь, он не может спать. Только тихонько прижимает к себе руки, пододвигаясь ближе к Ньюту, и пытается дышать ровней, чтобы дать возможность спать хотя бы его Ангелу. Ньют это знает, вздыхает тяжело, переворачивается и притягивает Томаса к себе — ему больно, тот дышит через раз, и, прижимая эти руки к себе, пытается успокоить: — Это не твоя вина, Томас, не твоя, — шепчет Ньют прямо в губы. — Ты сам-то в это веришь? — утыкается носом в ключицу, — не отвечай. Не ври. Ньют замолкает на секунду, дует Томасу на лоб убирая прилипшие от пота ко лбу волосы, целует взятые в ладони холодные пальцы и шепчет: — Верю. А Томасу снится другая Вселенная — там они гуляют под весенним дождем где-то в городе, танцуют под музыку и едят пиццу на белой кухне с голубыми занавесками. Да, сейчас, это не их Вселенная. Их настоящая Вселенная — где-то далеко. Но они все еще рядом. Будут вместе, пока им позволяет время.

***

У Томаса руки холодеют — Ньют по ночам начинает кашлять. Придвигается к Томасу он все ближе, практически переползает на него за ночь, ему не хватает теплоты. На утро отмахивается — с улыбкой шутит, что Томас ночью его не согревает, плохо старается. Томаса что-то буквально поедает изнутри. У Ньюта на спине буквы начинают выцветать. У Томаса на груди — чернеют, и иногда, кровоточат. И они оба знают, что это значит. У Томаса по груди плывут черные разводы. У Ньюта по запястью, по предплечью, по зараженным венам течет черная кровь. Томас любит Ньюта. И не потому, что так распорядилась эта Вселенная. Он в любой Вселенной любит Ньюта. Его улыбку, теплые руки, светлые, длинные ресницы, которые утром щекочут его щеку и заспанные, голубые глаза. Теплое тело, угловатые коленки и локти, юношеское, детское лицо. У них так мало времени вдвоем. У них так мало времени. Нож приходит Томасу прямо на надпись. Забирает с собой одну из его частиц. Ту, на которой буквально держался его мир в ту секунду. Надпись на спине Ньюта выцвела полностью вчера ночью. А по ребрам у Томаса до невозможности больно скользит черный цвет. Они думали, что успеют. Он думал, что сможет. Ньют приходит прямо в его руки. Как будто обнимает. Метка в секунду опаляет грудь огнем: — Томми… И тут же пропадает, падает вместе с Ньютом. Теперь на ее месте — только шрам. Томас видит в этом усмешку Вселенной, когда буквально через мгновенье к ним прибегает Бренда. «Может быть мы встретимся в параллельной Вселенной?» Шепчет Томас надпись, которую каждую ночь в испуге целовал. Возвращаясь в П.О.Р.О.К, повторяет без остановки. В этой Вселенной для них — слишком мало времени.

***

В другой Вселенной, где у них бежевая кухня и вульгурные голубые занавески, подаренные когда-то Минхо на чей-то день рождения, Ньют целует его каждое утро в уголок губ, и улыбается, немного сонно. Томас притягивает к себе ближе, целует в макушку, обнимает руками, и целует, целует, целует. Они гуляют каждый день по парку, едят мороженое, а в дождь, ходят под зонтом, держась за руки и улыбаясь, будто светясь изнутри. Ньют обнимает его каждый день, и просит согреть его вечно замерзающие руки, Томас готовит ему чашку горячего шоколада (и сам иногда к ней ревнует). Они смотрят глупые фильмы, рассуждают о Вселенных и поют у костра под гитару. У них рядом — Минхо. Вечно язвит и улыбается, но исправно ходит с Соней на все детские мультики и готовит вкусные кексы. У них рядом — чувство. Живое, яркое. Теплое. В этой Вселенной они вместе. В этой Вселенной — они счастливы. В этой Вселенной для них двоих припасено — одно время. Жаль только, что это — не и х Вселенная.