Похожая Вселенная.

Томас помнит каждую прожитую с ним чертову Вселенную. Это не дар даже, нет, всего лишь его персональное проклятье из-за чужих голубых глаз. Ведь он п о м н и т скользкие стены Лабиринта, увитые зеленым плющом, запах моря и каменистых, огромных скал. Помнит бремя холодного оружия в своей руке, слышит в своей голове собственный, неправильный выстрел. Помнит тяжесть чужого тела и то, как легко нож прошел под ребрами, через невообразимо тонкую кожу, впиваясь в самое сердце. Помнит благодарное: «Томми», сорвавшееся вместе с хрипом с чужих губ. И перед этим, в совершенно другой, но до ахуения, до припадка страха п о х о ж е й Вселенной, то самое спокойное до безразличия, нервное до безумия, то, что бьет пульсом по венам, заставляя выть от боли в тишине одинокой ночи: «Пожалуйста, Томми. Пожалуйста.» Он помнит свою горящую грудную клетку от колотой раны и пропавшей в агонии метки, помнит, как горело запястье чужим, не_его именем и помнит звезды, синеватым горящие родинки, что в переплетении Созвездия скользили по предплечью. Помнит запах кофе в придорожном кафе или центре города, помнит смех — чистый и искренний, и перепачканный в мороженном нос. Ведь тысячи Вселенных почему-то перемещались в одну огромную, со странными вариантами их жизни — где-то они счастливы и влюбленные, а где-то… Где-то пускай они все так же до безумия влюбленные, и чужая рука теплом отдается в холодной, но где-то там, Ньют лежит на дороге в неестественной позе, в другой Вселенной похоронен в Тихой Гавани ближе находясь к Солнцу, а где-то просто проходит мимо, все равно ярко улыбаясь замершему в нелепой позе Томасу (но Ньют никогда так и не смог оставить его в их Вселенных одного). Ведь даже если они где-то и несчастны у заставших могил, они все равно рядом друг с другом переплетены нежностями своих судеб. Пусть ненадолго, на нелепое мгновение детства, но они чувствуют тепло друг друга через слои их потрёпанной жизни. Ведь постоянством всех этих Вселенных было только одно. Константа того, что они постоянно были в м е с т е. В любой Вселенной им было отведено свое время. И Томас даже успел смирился с тем, что это время иногда могло исчисляется в нескольких минутах рядом проведенного времени. Но это все было тогда, в другой Вселенной, а сейчас у них лишь маленький город, кажется, на окраине всего мира. Дом двухэтажный с несколькими десятками квартир и знакомые до боли лица. Некоторых Томас помнит из прошлого. Они сейчас чуть другие — у кого-то больше седых волос и морщин вокруг глаз от улыбок, а кто-то качается на качелях с двумя яркими бантами на концах заплетённых косичек и пачкает нос в мороженом, так ярко при этом улыбаясь. Томас на солнце щурится и за руку Ньюта держит крепко, отпустить постоянно боится. Ньют на это улыбается скованно, нежно-нежно и кончиком носа скользит по гладкой щеке. На улице — лето, жаркое и пряное, ветер гуляет в светлых волосах и воздухом с примесью родного человека наполняет прогнившие легкие. Томас макушку чужую целовать привык и не думать о крупицах времени, что у них в этой Вселенной остались. Ведь эта Вселенная — должна быть спокойной. Томас в это по-детски верит, прижимая к с е б е свою родную Душу. А на улице, маленькая Бренда гуляет за руку с Минхо — тот улыбается все так же светло и чуть с прищуром, будто и сам все чувствует, с другой стороны держит за талию Терезу, которая ластится к чужому теплу брошенным котенком. Томас за неё безумно рад на самом деле, ведь она, как никто другой в тех Вселенных уже до безумия настрадалась. Тут и Чак, маленький пухлый мальчишка с ямочками на щеках, беззубой улыбкой и восхитительно светлыми, чистыми глазами. Алби, Соня, Эрис, Галли. И много-много других. Они все. Тех, кого он не помнит, но чувствует. Все они. Все прошедшие Лабиринт. И все когда-то умершие в нем. И тут рядом Ньют. У него руки тёплые, живые — Томас старается не вздрагивать, потому что по стервозной случайности запомнил — те, другие холодными были. Тут его Ньют, который на кухне забывает выключить свет, потому что раньше, в Лабиринте, делать этого было не нужно. Его Ньют пьет кофе по утрам, хотя любит гранатовый сок, обнимает нежно со спины и целует невесомо в лопатку. Ведь там, под лопаткой, когда-то давно, скользили его первые сказанные Томасу слова. Томасу иногда кажется, что Ньют тоже все помнит. Но глаза чужие лучатся голубым, заново влюбленным. Тут Ньют, который вечерами при тусклом свете фонарей читает заумную литературу, покупает Бренде разноцветные мороженое с тремя шариками и вытаскивает каждый раз Томаса запускать с ними воздушного змея. Тут Томас смотрит вместе с ним Диснеевские мультфильмы, и сам улыбается грустной улыбкой, когда Ньют покрасневшие от слез глаза прячет, лицом утыкаясь в его футболку. И тут рыжий комок шерсти постоянно на коленках греющийся, под ласковые пальцы подставляя свое пузо. Вечерами, на Ньюта будто воспоминания накатывают. Томас этого постоянно боится, ведь Ньют замрет нелепо посредине комнаты на несколько десятков секунд и будто невидяще в пространство смотрит. Куда-то за грань. А после, головой мотнув, как ни в чем не бывало, к Томасу подходит, вечно грудную клетку потирая и на сердце, глупое сердце, что в аритмии бешеной бьётся, тихо, еле слышно жалуется. Томас его тогда ближе к прижимает, целует мягкую кожу и кончиками пальцев вырисовывает их подаренную, еще одну Вселенную. Ньют смеется заливисто, потому что щекотки до одурения боится и чужие губы в поцелуе сминает. И так сладко становится и правильно, что все мысли из головы вылетают моментально и остается только их данная Вселенная. Их глупое, но такое вечное счастье. Ночами, Томас: — Я люблю тебя, — шепчет на ухо смущаясь. И тысячи Вселенных эхом повторяют его слова.