Life on the Dark Side

На пике гор тихо-тихо и спокойно. Находясь там, Майрон всегда думал, что весь мир растворился в тумане и облаках, но ещё чаще он задумывался, что этого мира нет и вообще никогда не было. «Может, и меня нет, и Владыки нет, и мы просто плод чьей-то странной фантазии?» — он вытянул руку, пропуская мягкую дымку сквозь пальцы и наблюдая, как она рассеивается, опадая мелкими серебристыми каплями на карминовую ткань рукава. Майа любил это место за то, что оно помогало сосредоточиться и расслабиться одновременно, но ненавидел за гнетущие мысли, которые водопадом сыпались на него с покровительственно-тёмного неба. — Владыка, а вы умеете петь просто так? — он осмелился прервать обволакивающую тишину, и та умчалась прочь испуганным зверьком. — Просто так? — Мелькор улыбнулся уголком губ и обнял Майрона со спины, опустив подбородок ему на плечо, — В смысле? — Вы обычно колдуете, когда поёте. А без колдовства можете? — майа опустил на его холодные руки свои тёплые ладони. Тёмный вала мягко усмехнулся и полуприкрыл глаза, вслушиваясь в крадущуюся обратно тишину. — Могу. Только вот стоит ли нарушать царственную тишину моим голосом? — прошептал он на ухо, и от этого бархатного шёпота у Майрона по телу разбежались мурашки. — Вы не нарушаете её. Вы её украшаете, — майа чуть сплёл пальцы и почувствовал, как затрепетало сердце, — Я очень люблю ваш голос. Спойте для меня, прошу. — Хорошо. Только дай мне время подумать, — Мелькор тихо вздохнул, — Ну и задал ты мне задачку… Я не помню простых песен. — Хотя бы какую-нибудь, — Майрон окутал Владыку своим сиянием, словно желая вдохновить, — Я буду рад всему. Мелькор поднял взгляд на небо, словно там были написаны строки, которые он давно потерял в чертогах своей памяти, и майа услышал лёгкий перезвон капелек тумана, а с ним чистый низкий голос, вплетающийся в общую гармонию. Алыми пятнами на полотне Багровая дань одинокой Луне Искусно расписана ярким узором, Родившимся ночью во тлеющей Тьме. Холодными пальцами — страха ключи — Ловить остывающий воск от свечи, Пытаться вернуть с ироничным укором Блаженные Света слепого лучи. Эстампами лживыми резать тела, Сжигая безвольные души дотла, И в крике немом вдруг забиться с позором, Цепляясь за призраки бывшего сна. Упасть на колени невидимой мгле, Найти утешенье в остывшей золе, Не смея опошлить обманчивым взором Пророчество в мутном прохладном вине… Майрон неотрывно смотрел во Тьму небес и видел перед собой прекрасные в своей жестокости картины, которые рисовало ему воображение: тёмная фигура, закованная в кандалы, стоит на коленях с кровоточащими пульсирующими ранами на спине, где раньше были крылья; кровь ручьями и сгустками стекает на белую простыню, расплываясь по ней причудливыми узорами; затем темница, в которой мерзко и сыро, настойчивые голоса, призывающие вернуться к Свету, а сам Свет — это одна единственная свеча, к которой тянется дрожащая ледяная рука; потом восхождение, величие, и воспоминания, возвращающие прежнюю невыносимую боль… Майа странно толковал себе эту абстракцию и под конец зажмурился, чувствуя, как становится трудно дышать, а туман перед глазами стал гуще из-за непрошенных слёз. — Я никогда не слышал такой песни… — И вряд ли где-нибудь ещё услышал бы. На пике гор тихо-тихо и спокойно.