Life on the Dark Side

POV Мелькор С тебя сейчас можно писать картину, которую в будущем назовут «Великие мучения и страдания Майрона». Глядя на карту перед собой, ты задумчиво хмуришься, покусываешь обветренные губы, сдирая с них кожу до крови, и я невольно облизываюсь. Ты тяжело вздыхаешь, откидываешь назад волосы, снова вздыхаешь, барабанишь пальцами по столу, поворачиваешься то так, то эдак, убираешь за ухо непослушную прядь, изгибаешь брови, затем вдруг складка меж бровей разглаживается, ты щёлкаешь пальцами и с видом победителя проводишь на карте длинную черту. Уроки стратегии тебе очень тяжело даются, что уж тут лукавить. Озарение быстро проходит, и ты снова погружаешься в думы с видом существа, на которого свалилась вся боль этого мира. Знал бы ты, как за тобой интересно наблюдать! Ты смотришь на карту и машинально заплетаешь косу, затем распускаешь её и зарываешься пальцами в густые волосы, оперевшись локтями о стол. Фыркаешь. Дёргаешь плечами. Трогаешь огонёк свечи. Ох как же тебя раздражает моё задание! Как же оно тебе наскучило. Мне едва удаётся скрыть улыбку, чтобы лишний раз тебя не злить. На тебя снова снисходит озарение, ты что-то долго пишешь и рисуешь, затем отвлекаешься, чтобы посмотреть на свои кольца (обязательный ритуал, который проходит каждые пять минут, без этого никак!), опускаешь ногу на ногу, устраиваясь удобнее, и продолжаешь расписывать свою тактику. Тебе бы сейчас выйти в горы, да как выпустить столб лавы, да взмахнуть бы крыльями, взвиться в небо огненным вихрем, перелетая со мной наперегонки с вершины на вершину, а вместо этого приходится сидеть в душной комнате и решать скучные теоретические задачки. Потерпи уже немного, не так часто я тебя ими мучаю. Хотя, тебе наверняка кажется, что часто. Что-то зачёркиваешь. Хмуришься сильнее. Постукиваешь ногой по полу. Губы искусаны в кровь — сегодня будут солёные поцелуи. Откидываешь голову назад и разминаешь шею. На лице «Ну за что мне всё это?!» В конце концов, ты берёшь карту, что-то сверяешь, перечитываешь и протягиваешь её мне с совершенно расстроенным видом. — Ну давай посмотрим… — я беру плод твоих страданий и начинаю внимательно изучать. Задачка была не очень тяжёлая, но с хитростью. Хитрость ты заметил, а того, что на ладони - нет. Парадокс. У тебя порывистый косой почерк, нервные линии, изящные стрелки с петельками на концах. Красота не терпит торопливых, но ты стал исключением. Как в тебе всё это сочетается? Невольно ловлю твой расстроенный взгляд. Больше всего ты не хочешь огорчать меня своими неудачами. — Сам исправишь ошибки? Взгляни ещё раз. Ты со вздохом берёшь карту и пересматриваешь всё заново. Опять кусаешь губы. Хватит, иначе я сорвусь, и мы так и не закончим этот урок. Впрочем, может ты этого и добиваешься? — Вот здесь забыл оборону. — быстро проводишь ещё одну нервную линию. — Правильно, — одобрительно киваю, — Чего ж сразу не отметил? Ты как Намо. Знаешь и молчишь. Ты улыбаешься и, наконец, немного оживаешь. У тебя небольшие ямочки на щеках от улыбки, а шрам словно рисует контур правой скулы лёгким росчерком пера. Ты слишком близко, я чувствую твоё тепло и могу пересчитать все твои веснушки, могу прямо сейчас поймать тебя, как хищник ловит потерявших бдительность зверьков, но я держусь. А ты продолжаешь дразнить меня своей пламенной красотой. — Вот этот край ты кому оставил? — провожу тонкую линию на северо-западе Ангбанда. — Я думал, что воины дотуда с запада добегут. — Пока добегут, поздно будет. Если оставишь эту местность пустовать, врагов никто поначалу не задержит, следовательно, всё сразу свалится на главную оборону. Аванпост, прознав это, переметнётся на северо-запад, оставив для приличия на своих местах немного воинов, которые, кстати, тоже не отобьются, если на них нападут. Опять всё переходит на несчастную главную оборону, которая к этому моменту уже устала и наполовину разбита, ещё немного сил, и Ангбанд падёт. Вот я и взял твою цитадель, — ставлю последнюю стрелку, — А потом… — А потом… — ты забираешь из моих рук кусок угля и рисуешь что-то на карте, — Потом совершенно случайно и крайне неожиданно начинает извергаться Тангородрим… Я смеюсь. Ты гениален в своих взглядах, ты мыслишь совершенно иначе, и за это я тебя очень ценю. — …лава стекает на врагов, те сгорают все до единого, и всё, Ангбанд не пал! Победа! — ты закончил рисовать реки лавы и довольно улыбнулся, с гордостью скрестив руки на груди. — Майрон — гениальный полководец. «Поведу своих воинов на бой, но те погибнут вместе с врагами, потому что в конце всё равно всех без исключения ожидает увлекательное купание в лавовых реках!» — я не могу скрыть ироничной улыбки, и ты смеёшься, закрыв лицо ладонью. — Нет, ну такой вариант ведь возможен? — ты игриво смотришь на меня, ведёшь острыми плечами, и мне ещё больше хочется сжать тебя в своих объятьях. — Возможен, конечно, — я еле-еле отвлекаюсь от мыслей о том, как буду перебирать твои локоны, вдыхать их аромат и чувствовать твои тёплые ласковые ладони на своих плечах, — В том случае, когда у тебя осталась горсть раненых воинов, а здоровых и сильных врагов несметное количество. И да, если Тангородрим начнёт извергаться, ворота в Ангбанд будут замурованы, ты понимаешь это? — Конечно понимаю. Поэтому оттуда я смогу добраться до Утумно по туннелю под Железными Горами. — ты перекидываешь волосы на одно плечо, открыв аккуратное острое ушко. Что ж ты делаешь со мной? — Ну и если вообще быть реалистами, то Ангбанд скорее всего разрушится вместе с извержением Тангородрима. — Лучше пусть от этого разрушится, чем от руки врагов. — В этом есть смысл. — Ну что, мне в этот раз удалось? — ты с огромной надеждой смотришь на меня, и я соглашаюсь. — Да, удалось. Но не думай, что этот план тебе будет засчитываться каждый раз! Ты радостно улыбаешься, и я снова вижу ямочки на щеках. Встаёшь, потягиваешься и пытаешься ускользнуть из комнаты с радостным «Больше никакой стратегии на сегодня! Ни-ка-кой!» Думаешь, я забыл? Но я-то помню. — Собрался куда-то? — А? — ты оборачиваешься, стоя у двери, и так невинно смотришь, что я сам начинаю сомневаться, а запланировано ли у нас сегодня ещё что-то. — Голос ещё сегодня. Забыл? Вздыхаешь. Демонстративно закатываешь глаза. Упираешься лбом в стену. — Ладно, стоило попытаться… — тихий разочарованный шёпот. — Даже не пробуй больше, я всегда всё помню! — я подхожу к тебе, беру за руку, и мы идём в главный зал. Там ты точно ни на что не станешь отвлекаться. Уметь колдовать с помощью голоса важнее, чем стратегия. Но с голосом у тебя дела обстоят ещё хуже. Голос требует колоссального сосредоточения, но ты — дикое пламя, ты не можешь долго сидеть на месте и упорно вытягивать одну ноту, стремясь к эфемерному совершенству. С видом великого мученика ты садишься на ступени у трона, и я сажусь рядом. — Почему самые жуткие уроки у нас проходят в один день? — спрашиваешь ты, сгорбившись. Вновь кусаешь губы. Прекрати уже! Я и так еле сдерживаюсь. Сам установил это идиотское табу на поцелуи во время занятий, сам же теперь мучаюсь. Отлично. Здорово. — Потому что лучше пережить весь кошмар за один раз, а потом даже не думать об этом. Или тебе будет легче совмещать практику в горах, например, со стратегией? — Нет. День в горах слишком хорош, чтобы портить его стратегией! — усмехаешься ты и лёгким движением убираешь волосы набок, — Лучше уж я побуду раз в неделю полным дураком. — Ты далеко не дурак ни в стратегии, ни в пении, просто это даётся тебе тяжелее боя, вот и всё. Ну ладно, давай быстренько разберёмся с голосом, а потом я покажу тебе кое-что. — Что именно? Ты любишь, когда я интригую тебя. Удивлённо смотришь своими прекрасными глазами и снова закусываешь уже чуть припухшую губу. Всё. — Прекрати кусать губы! — рычу я и тут же жарко целую тебя, не позволяя отвечать. Ты раздразнил меня до такой степени, что я совсем потерял контроль над собой. Твои губы солёные от крови, немного шершавые от ветра, невыносимо упоительные; твоё частое дыхание сводит с ума, и я еле-еле нахожу в себе силы не повалить тебя на пол и не взять прямо здесь, у трона. Как же тяжело остановиться. Я понимаю, что урок сейчас пройдёт впустую. Твой голос будет сбиваться, ты слишком часто дышишь и вряд ли сосредоточишься. Зато лицо мученика перестало быть таковым, и тебя вновь окутало мягкое золотое сияние. Не знаю, как ты это делаешь, но это какой-то индикатор счастья: тебе хорошо — ты светишься, тебе плохо — ты угасаешь. Это даже удобно иногда. Мда. Однако, несмотря на все мои опасения, ты сейчас крайне прилежен. Твой голос всё так же тих и робок, но ты почти не фальшивишь, тебе удаётся создать сгусток тёмной энергии, затем разрушить его и создать вновь. Может, на тебя так вдохновляюще подействовал поцелуй, и нам стоит снять табу? Надо подумать над этим. Мне нравится петь с тобой, слышать, как сливаются наши голоса, замечать, как созданные нами искрящиеся всполохи Тьмы переплетаются вместе, поднимаясь из пустоты к высокому своду зала. Тебе всегда поначалу бывает неловко, ты чувствуешь, что мой голос сильнее, что я не допускаю фальши, и от этого стесняешься себя и своих ошибок. Но затем ты вдруг буквально расцветаешь и начинаешь вторить — красиво, плавно, осторожно. Ты только начинаешь серьёзно познавать искусство голоса, то, как с помощью него осознанно можно созидать, и — более важное — разрушать. Это высшая ступень мастерства, и я не могу требовать от тебя потрясающих результатов сразу же. Но ты требуешь этого от себя, а потому расстраиваешься. Потому тебе не нравятся эти уроки. — Вы потрясающе красиво поёте, Владыка! — улыбаешься, восторженно глядя на меня, и я невольно улыбаюсь в ответ. — Тебе сегодня тоже всё особенно хорошо удалось. Я очень горжусь тобой. Смотри, какую красоту мы смогли спеть… — подняв взгляд, я замечаю, как два сгустка Тёмной энергии, слившись друг с другом, вспыхнули серебром и опали на пол тёмно-синими и фиолетовыми искрами, густо усеяв ими зал, словно сапфирами, аметистами и алмазами. Ты в восторге, всё видно по твоему взгляду и золотистому сиянию вокруг. — Это всё вы создали в большей степени… — Нет, мне одному никогда такое не удавалось. Ты смотришь на меня, не веря, сапфировые искры запутались в твоих медных волосах, и я снова не могу тобой налюбоваться. Ты — совершенство. Только моё совершенство. И нам остался последний урок. — Я обещал показать тебе кое-что. Идём… — я встаю, ты берёшь меня под руку, и мы долго спускаемся в самую глубь Утумно. Ты кутаешься в карминовый шелк своих длинных одежд. Тебе не холодно, тебе неуютно. Ты напряжён. Мы останавливаемся у огромной пещеры, которая пышет жаром и обдаёт запахом серы. Ты крепко вцепился в мою руку. Не бойся. — Выходи. — коротко бросаю я, и из пещеры тяжёлым шагом выходит огромное существо, словно слепленное из камня, плоти и лавы. Ты замираешь и смотришь на него, широко распахнув глаза. Ты испуган. Ты восхищён. — Что это? Или… Кто? — твой голос дрогнул. Мне приятна такая реакция. — Твоя воплощённая идея. Раньше это был светлый майа, а теперь — потрясающе могущественный воин! — я поглаживаю тебя по напряжённым плечам и продолжаю шептать на ухо, — Я долго думал, кого из майар выбрать для эксперимента. И вдруг… Такой красивый высокий брюнет с изумрудными глазами. Я всегда. Всё. Помню. С тихим вскриком ты закрываешь рот ладонью от ужаса. Неотрывно смотришь на существо и тщетно пытаешься найти в нём знакомые черты. — Он задержал руки на твоих плечах тогда. Он смотрел на тебя с такой нежностью. Он так был влюблён в тебя и твою красоту… — ласково убираю твои волосы назад и мягко целую шею, чувствуя губами, как быстро пульсирует артерия, - Нет, я не мог допустить, чтобы он снова проходил мимо тебя, смотрел, представлял тебя в своих фантазиях. Я мог бы его уничтожить, но я великодушен и вместо этого даровал ему великую силу, хоть он её и не заслужил. Как ты сказал ему тогда? «Не мёрзни больше»? Поверь, он не замёрзнет, в его жилах — лава. Ты чуть отходишь вперёд, но держишь меня за руку. — Назови своё имя. Твой голос крепнет и приобретает нотки власти, управление Ангбандом идёт на пользу. — Готмог. — Кому ты служишь, Готмог? — Владыке Мелькору и Господину Майрону! Палитру твоих эмоций не отразит ни один художник. На твоём лице ужас и восхищение, стыд и страх, гордость и шок. — Это… Это ужасно. И потрясающе. — ты смотришь на меня с уважением, опаской и любовью. Ты хорошенько запомнил этот урок. — Не заставляй меня ревновать. Никогда. Ты покорно опускаешь взгляд, пряча его за длинными ресницами. Затем чему-то усмехаешься. Заводишь руки назад, расстёгиваешь цепочку и кладёшь мне в руки кулон. — И вы меня. Даже в шутку. В кулон под стекло и золото был закован синий глаз.