Роджер

There should be a special muscle in our tongue that we'll use speaking about this ... with my jealousy, with my “nevermore’s!”, with my slouch I can not seek for your love as for a crouch Can I? (with my chronic inner golden crack) Out of the blue and into the black. По ночам он видит больше, чем при свете – предметы становятся более отчетливыми, а тени наливаются содержимым; протяни руку – и сможешь удержать на ладони суть вещей. Так легко – как перчатку сдернуть. Той ночью он был совсем маленьким. Может, это земной шарик раздулся, а может, он сам превратился в лилипута. Прятался под палыми листьями и крошащимися кирпичами. Он знал, что его ждут неизвестно где, и все искал возвышенность – чтобы осмотреться и понять, где север. Вскарабкавшись холм – снова листья и кирпичи – он увидел вдали силуэт кого-то большого и неподвижного, в короне из листьев и кирпичных обломков. И с первого взгляда стало ясно, что от него нужно бежать как можно быстрее и прятаться, прятаться – ведь он теперь знает, что здесь чужак. Должно быть, по ночам ум Роджера забегает вперед и впитывает в себя весь предстоящий день. Хотя все может быть и наоборот. Может, Роджер запаздывает, а все остальные уже утром, проглядывая Daily Standard, знают, что их ждет в течение дня. Роджер все узнает невовремя. Слишком поздно. Слишком поздно что-то менять, слишком поздно отказываться. Слишком поздно говорить «нет». Они с Дэйвом пили пиво, играли в нарды и разговаривали три часа, удачно уклоняясь споров, а потом все пошло к чертям. Дэйв откинулся на стуле, скрестил руки за головой и сказал будто мимоходом: — Знаешь, Сид Барретт попросил нас помочь ему с альбомом. Роджер захотел отодвинуться и сказать: «Все, Дэйв, хватит пива на сегодня». Захотел, чтобы Дэйв отодвинулся и сказал: «Вот так шутка у меня получилась, братец Роджер». Но Дэйв бы никогда так не сказал. Так бы сказал Сид. Стоит отвести взгляд – сразу представишь вкрадчивые интонации, которые не слышал год или полтора – вообще-то пятнадцать месяцев, Роджер считает. Каждый месяц он пытается избавиться от этой привычки и каждый месяц сдается. От календаря воспоминаний у него в голове все время отваливаются листы. Он все думал – что же будет, когда все оторвутся? Он наконец перестанет считать или начнет заново? Оказалось, что когда от календаря останется одна бахрома, Роджер снова встретится с Сидом. Календарь из пятнадцати месяцев. — Почему? — спросил он. — Он не говорил, — Гилмор покачал головой. — Видимо, у него что-то не выходит с нынешнем продюсером, что бы это ни значило. Малкольм Джонс, знаешь его? Он тоже с Harvest. Я не знаю, почему он попросил именно сейчас, но у них все из рук валилось, еще когда я в последний раз ходил на запись. Они никогда не обсуждали это – что Гилмор играет на бас-гитаре на альбоме Сида, что сам Сид попросил его, что Гилмор играет именно на бас-гитаре. Роджеру и думать об этом не хотелось. — И что ты ответил? — спросил Роджер. — Что подумаю. Мне показалось, что будет неправильно соглашаться, ничего тебе не сказав. — Ага, — Роджер взял в руки бутылку и допил то, что там было – хотя, возможно, стоило перейти на что-то покрепче. Им обоим стоило, — но нам нужно закончить работу над своим альбомом, ты об этом подумал? Нам в начале осени его выпускать, ты подумал об этом? — Ему хотелось разозлиться на Дэйва, но получилось только на себя – за то, что выбор был очевиден, и Сид знал это. Сид знал это и даже не стал спрашивать Роджера. — Я ничего ему не ответил, потому что решил сначала поговорить об этом с тобой, — с расстановкой сказал Дэйв, а потом подвинул стул ближе и наклонился, словно хотел рассказать Роджеру секрет. — Мы все успеем сделать. У нас есть время, Родж, мы все успеем. Он хотел перевести тему обратно на футбол, на то, что ублюдки из Arsenal опять продули, на разносчиков молока – Роджер в детстве мечтал помогать им летом, но этого почему-то так и не случилось, на шестьдесят шестой – Дэйв весь его прожил в Штатах, собирал подгнившие фрукты и овощи по мусорным бакам, на следующее десятилетие – будет ли оно таким же лицемерным куском дерьма, как и все десятилетия до него – тысяча девятьсот семидесятый уже через какие-то шесть месяцев. — Все в порядке, — Дэйв подпер голову руками и посмотрел на него долгим взглядом, на который Роджер так и не понял, как нужно отвечать. Злился он, или скучал, или ему было все равно, Роджер понять не мог, а спросить напрямую: о чем ты думаешь, когда так пялишься? – никогда бы себе не позволил. В конце концов, Дэйв ровно так же смотрел на Нормана во время принятия окончательного решения во время записи, на новые гитары в витрине, на вечернюю газету с новостью о теракте в Южной Африке, на вечернюю газету с новостью о шайке малолетних карманников в Лидсе. От этого до сих пор хотелось вспылить, как и в первую встречу в той забегаловке, но теперь дружба сглаживала острые углы. От этого иногда хотелось вспылить еще сильнее. — Но он попросил тебя? Попросил тебя сказать мне, чтобы мы оба ему помогли, — чуть не по слогам произносит Роджер. — Я не живу в его голове, Родж. Откуда мне знать, зачем он все это делает. — Я устал от того, что он делает. — Но ведь он твой друг. И мой. — Друг? В применении к Сиду слово «друг» теряет смысл. Вот Ник ему друг. Сторм – друг, и По, и даже Дэйва, если постараться, можно так назвать – но не Сид. Друг – это тепло, это односложно, это просто и очевидно, это однотонное мягкое слово, в котором нет ни оттенков, ни градаций. В Сиде же все это было. И, возможно, есть и сейчас. Ну конечно же, и сейчас. Осталось только снова столкнуться с этим лицом к лицу, и Роджер не уверен, хочет ли он этого. — Мы закончили запись альбома на прошлой неделе, — не отрывая от него глаз, продолжил Дэйв. — Нам нужно только отполировать все трэки, решить с последовательностью… — Дождаться обложки от Сторма с По и переписать вокал к «Narrow Way», я знаю, знаю, — Роджер замолчал, заставил себя собраться, — я все это прекрасно знаю. — Тогда ты знаешь, что у нас есть время. Нам на все хватит времени. Время – неделя на Ибице, а потом снова в тур, и в студию, и на глупые телепередачи, и ремешок баса перекинуть через плечо, и еще столько дерьма, спланированного или нет, что и представить сложно. Но пока у них семь дней на Ибице с непокрытой головой – чтобы солнце вышибло усталость. На завтрашнее утро они с Дэйвом запланировали рыбалку. — Так что скажешь? — Ты и так знаешь, что я скажу, — ровно ответил Роджер. — Как я могу отказаться. А теперь, месяц спустя, на часах семь утра, они сидят за микшерным пультом на Abbey Road Studios, и у них есть два дня, чтобы записать с Сидом хотя бы половину альбома, чтобы его не выпихнули с лейбла, как провальный проект, и Роджер смотрит в зеленоватое стекло, понимая, что никакие они с Сидом не друзья и никогда ими не были. Сид ловит его взгляд и широко улыбается, так что Роджеру тоже хочется улыбнуться, и тут же начинает песню заново, не давая музыкантам по обе стороны от него подготовиться. Песня разваливается сразу. Роджер знал, что так будет, и ждал этого. Он ждал того, как будет больно. И, наверное, он этого хотел. So high you go, so low you creep, the wind it blows in tropical heat The drones they throng on mossy seats, the squeaking door will always squeak Two up, two down we'll never meet, so merrily trip forgo my side Please leave us here, close our eyes to the octopus ride! *** "Narnia?" she said. "Narnia? I have often heard your Lordship utter that name in your ravings. Dear Prince, you are very sick. There is no land called Narnia." "Yes there is, though, Ma'am," said Puddleglum. "You see, I happen to have lived there all my life." "Indeed," said the Witch. "Tell me, I pray you, where that country is?" "Up there," said Puddleglum, stoutly, pointing overhead. "I - I don't know exactly where." "How?" said the Queen, with a kind, soft, musical laugh. "Is there a country up among the stones and mortar of the roof?" C. S. Lewis, «The Silver Chair». Все лето шестьдесят восьмого Сид провел в психиатрической больнице в окрестностях Кембриджа. Fulbourn Hospital находится совсем недалеко от их района. Массивная викторианская постройка, полосатый газон – зеленый светлый, зеленый темный, зеленый светлый, зеленый темный, и так до бесконечности, – невысокий забор. Горожане стараются держаться подальше от этого места. Одно время больница часто появлялась у Сида на рисунках. Летом, еще какие-то семь лет назад, он ездил по городу на велосипеде, а потом рисовал – выхватывал кусочки разморенной жизни, тащил ее из настоящего мира в бумажный, цеплял кончиком карандаша, как колышком, и они так и оставались – летом, осенью, зимой, весной и следующим, совсем другим летом. Сид как-то признался, что название места привлекало его куда больше, чем колонны у входа и каштаны, скрывавшие от зевак вышедших на прогулку больных. На оборотной стороне этих рисунков Сид имел обыкновение писать «County Pauper Lunatic Asylum for Cambridgeshire, the Isle of Ely and the Borough of Cambridge». Первые четыре слова он при этом волнисто подчеркивал. Роджер узнал обо всем этом через пятнадцать месяцев. Он не мог себе представить, как Сид провел девяносто один день в месте, где нет тюбиков с краской, ярких ниток, проигрывателя или гитары. И ведь он сам пришел туда. Как такое могло произойти? Он стоял в этом их холле с однотонными обоями или однотонной краской на стенах в одной из своих аляповатых рубашек с закатанными рукавами и сказал: «Доброе утро, добрый день и добрый вечер. Меня зовут Сид Барретт и, кажется, я сумасшедший»? А ему сказали: «Да нет, что вы, что вы, сэр…», взяли под руки и увели? По дороге от машины до студии Роджер гадает, опаздывает ли Сид сегодня на запись своего альбома. Можно вообразить, что он уже там, внутри – настраивает гитару, или листает тексты, или напевает себе под нос, или стоит, прислонившись к оконной раме, и думает о чем-то, о чем может думать только Сид Барретт. Когда Роджер поднимается по ступенькам, его внезапно охватывает страх. У страха привкус отрыжки и потное ощущение подмышками и на ладонях. Роджер боится, что не узнает Сида, или что Сид не узнает его. Боится, что после больницы все стало только хуже. Боится того, что они должны будут провести два дня в одной студии, разговаривая друг с другом и смотря друг на друга. Он боится, что они встретятся. Сейчас. Роджер зайдет внутрь, а Сид будет прямо у него перед носом. Можно будет разглядеть каждую черту, каждую деталь одежды, можно будет посмотреть в глаза, сказать «привет». Ничего из этого не случается. Пройдя вниз по коридору, Роджер замечает в торце приоткрытую дверь. В проеме видна вытянутая фигура, которую приходится узнать вот так просто. Он не успевает подготовиться, подойти поближе, ничего сделать. Ему кажется, что Сид смотрит в его сторону, поэтому он сейчас же сворачивает в ближайшую комнату. Через сорок секунд он все же оказывается там, где надо. В комнате почему-то слишком много людей, а еще в ней слишком громко, хотя музыка еще не играет. Музыканты переговариваются, а Сид – нет. Он как будто транслирует тишину. Это кажется более уместным, чем «Привет, давно не виделись, да?» — Давно, — тихо отвечает Сид. Его голос – эхо голоса, который Роджер помнит. С другой стороны, Роджер так часто вспоминал его, что реальность должна была уже замениться чуть более выносимой фантазией. — Привет, — говорит Дэйв. Бас у него на шее не нравится Роджеру, но он не подает виду и бодро спрашивает: — Если все на месте, может, начнем? Обращается он именно к Дэйву. В этот раз говорить с ним легче всего. Каким-то образом он из нового и чужого стал знакомым и точно более понятным, чем Сид. С ним, а не с Сидом Роджер вчера выступал в Белфасте, а послезавтра будет в Эксетере, а потом станет микшировать альбом, а потом снова выступать, и так далее, пока им не стукнет шестьдесят, у них не отнимутся ноги, вставные челюсти не закатятся в дырку в полу, а их молодые и красивые жены не отправят их в дом престарелых, где они будут пить кофе и курить дешевый табак, представляя, что это шампанское и марихуана. — Что это за песня, Сид? — спрашивает Роджер за секунду до того, как Сид и музыканты готовы начать. Сид слышит свое имя и дергает вторую струну – теперь их разделяет этот некрасивый, сиротливый звук. Сид поднимает на него глаза и хмурится. Он такой же бледный, как всегда. Дэйв рассказывал Роджеру, как Сид подошел к нему в магазинной очереди на Ибице и вел себя так, будто они случайно оказались на одном и том же острове в одно и то же время. Он сказал, что Сид ужасно обгорел, у него была красная и шелушащаяся кожа – и спокойный голос, когда он попросил помочь ему с записью. Теперь они смотрят друг на друга так, как будто ничего этого не происходило. Сид говорит: — Ты знаешь ее, Джорджи, она называется «Golden Hair». У него веселый голос, но глаза его не смеются. Роджер понимает, что уже слышал эти стихи однажды – голос Сида изгибается проволокой в горле и прорывается наружу, слова щекочут что-то у Роджера в памяти, и он вспоминает. Их было так много в то время: писем, и конвертов, которые Роджер покупал в магазине на углу, а Сид сворачивал из газет, пакетов для завтраков, старых деловых писем отца, вывернутых наизнанку и выкрашенных в лиловый; и всех этих слов, которые казались Роджеру выпачканной в чернилах и краски рукой, тянущейся к нему из конверта. I read no more watching the fire dance, on the floor — Начни заново, ты сбился в середине. — Может быть, — отвечает Сид – и, не заставляя Роджера ждать, сбивается в самом начале. — Начни заново, ты… просто начни заново. I've left my book, I've left my room Роджер выходит из студии на перерыв в полдень, мечтая о хорошенько скрученном косяке. Он набирает полную грудь мерзкого скучного свежего воздуха – тут же оборачивается на знакомый сладковатый подгнивший щекочущий запашок – хочет обернуться обратно и больше не смотреть через плечо. — Раньше ты не выходил, чтобы покурить. — Душно там. А мы же не хотим, чтобы травка всем голову затуманила, и у них инструменты повыпадали из рук, челюсти из ртов, а мозги из ушей. Или из черепа. Или из чего там мозги выпадают, — живо отвечает Сид. — Тем более, ты всегда терпеть не мог, когда я курил в студии, а я же не хочу, чтобы ты сбежал, — добавляет он со смешком. Должно быть, у Роджера действительно голодный взгляд, раз Сид, покрутив джойнт в пальцах, протягивает его – мол, на, что стоишь неприкаянный. Роджер медлит, но берет у него косяк. Он не знает, как это выходит, но их пальцы даже не сталкиваются. Роджер зажимает туго набитый джойнт в сухой табачной бумаге между указательным и средним и затягивается, чувствуя, как марихуана спускается вниз по горлу и оседает в легких. — Хорошо, да? — Да. Хорошо. — Вот и славно. Как славно, что тебе хорошо. Они смотрят друг на друга, как незнакомцы. Пятнадцать месяцев. Они не виделись пятнадцать месяцев. А теперь они здесь, стоят на одном крыльце и курят шмаль, как будто последних лет и не было, как будто они испарились после затяжки. — Да пошел ты, — беззлобно говорит Роджер, не сдерживая улыбки. Они посмеиваются. Раньше он бы шутливо толкнул Сида в плечо, но теперь страшно приближаться. Как будто, если Роджер посмотрит на него повнимательнее, окажется, что это не Сид вовсе. Что в County Pauper Lunatic Asylum его заменили кем-то другим. Они курят молча, не прикасаясь друг к другу – только протягивают руки за джойнтом. — Нам надо идти, — говорит Роджер, не выпуская самокрутку изо рта. Она глушит гласные и растворяет в воздухе вместе с дымом. — Они, наверное, уже ждут. — Ждут обкурившегося продюсера, — добавляет Сид. — Значит, так ты меня называешь? У себя в голове. — Может быть. — Ну а как тогда ты называешь себя? Сид молчит, и они оба спотыкаются о паузу. Роджер зачем-то прячет левую руку в карман и гипнотизирует взглядом кончик джойнта. — В моей голове?.. — Сид тянет слова – выигрывает время? — Я меняю себе имя каждый день, Роджер, чтобы не приедалось, — и никто из них не готов воспринимать всерьез эту выдумку. — Какая вообще разница, мне – никакой, — он пожимает плечами и поворачивается в сторону студийной двери, но затем передумывает и делает шаг в сторону Роджера. Одного шага становится достаточно для того, чтобы в Роджере все замерло: пальцы, упрятанные в карман, сверкающая пламенным глазом самокрутка, дыхание. — Ты совсем потерялся. Слова Сида бьют наотмашь, Роджер вскидывает подбородок, слегка поворачивает голову, будто подставляет другую щеку. — Забыл, где я живу, а? — продолжает Сид. Роджер хочет выдохнуть с облегчением, но легкие отказываются подчиняться. — Ты знаешь же, что в моих Погожих Пенатах можешь всегда остановиться на воскресный полуденный трах? — Сид сжимает его руку с самокруткой, и та падает им под ноги, поджигая их обоих, поджигая студию, поджигая объятый июнем Лондон, поджигая весь тысяча девятьсот шестьдесят девятый год, который Роджер провел без Сида. Они беззвучно возвращаются в студию. — Соберись, и давай запишем еще один тэйк, — Роджер напускает холодка через микрофон. Стекло, разделяющее контрольную и комнату записи, запотевает. Музыканты, их руки на инструментах и Сид расплываются. Роджер смаргивает, картинка становится чище. — Начнем еще раз. — Мне понравился прошлый раз, мы можем оставить его. — Нет, нам нужно сделать еще тэйк, — настаивает Роджер. Он почти слышит, как стекло трещит. — Сид, давай один раз и хватит, — чуть мягче говорит Дэйв. — Да. Еще один раз, — повторяет Роджер, ни к кому в частности не обращаясь. Слова остаются на языке, и он проглатывает их. Они расходятся по домам поздним вечером, и Роджер решает пойти пешком. Джуди, скорее всего, уже укладывается спать, не дождавшись его. Мысли кружат голову, и он пару раз пропускает нужные повороты. В черепе – словесная неразбериха. Роджер думает, что ему нужно все-таки брать тот подержанный Citroën, который он хотел купить для них с Джуди, но сначала еще заехать за запчастями на ярмарку в уикенд. Он думает, что стоит забежать в магазин за углом и купить хлеба и молока. Думает, что Сиду должно к вечеру стать так же плохо, как и ему – так плохо, что он свалится на кровать, проспит и не придет завтра на запись. Тогда все будет правильно, и им с Дэйвом не придется продюсировать песни, страдающие крайней степенью собачьего бешенства песен. Роджер старается не шуметь – в гостиной он вслепую разувается нашаривая на столе графин с водой. Вот он и дома, сейчас он поднимется наверх и ляжет с Джуди в постель их крошечного двухкомнатного дома, со спальней и студией с гончарным кругом. Его дом, дом Роджера и его жены, с умными книгами на полках, фортепиано в гостиной и восточными гобеленами, которые Джуди покупает на барахолках. Дом Роджера со всеми этими взрослыми вещами, в котором нет места детям и его детским проблемам. Но все же. Когда Роджер, подтянув ноги к животу, устраивает свою голову на подушке так, чтобы соприкасаться виском с распущенными на ночь мягкими волосами Джуди, он все же надеется, что, даже если сегодня ему приснится кошмар (а он точно приснится), то сон Сида будет куда страшнее. Madam you see before you stand, hey ho, never be still The old original favorite grand, grasshoppers green Herbarian band And the tune they play is "In Us Confide" So trip to heave and ho, up down, to and fro', you have no word Please leave us here, close our eyes to the octopus ride! *** Jill couldn't remember the names of the things in our world. And this time it didn't come into her head that she was being enchanted, for now the magic was in its full strength; and of course, the more enchanted you get, the more certain you feel that you are not enchanted at all. She found herself saying (and at the moment it was a relief to say): "No. I suppose that other world must be all a dream." "Yes. It is all a dream," said the Witch, always thrumming. "Yes, all a dream," said Jill. "There never was such a world," said the Witch. "No," said Jill and Scrubb, "never was such a world." "There never was any world but mine," said the Witch. "There never was any world but yours," said they. C. S. Lewis, «The Silver Chair». — Да потому что у нас нет времени, как ты не поймешь! Они стоят в разных углах комнаты, оба с сигаретами – они одни, и потому наконец-то можно набрасываться друг на друга и грызть плоть самыми хищными и смертоносными словами, какие найдутся в дикой фауне головы. На самом деле, давно уже нельзя – Роджер понимает это, когда кричит: «Мы это делаем по старой дружбе, считаешь, мне нечем заняться? Считаешь, у меня жизни нет? Может, ты думаешь, что меня дома никто не ждет?» Эти слова принадлежат прошедшему времени – событиям, в которых они были бы уместны, когда они просились наружу, но так и не были сказаны. Роджер переваривал их содержимое весь этот год, а теперь наконец может от них избавиться. Но есть и другие слова, более злободневные – они как стервятники, готовые наброситься на умирающего – «у нас нет времени, Сид. У нас нет времени на тебя». Сид все чаще замолкает – Роджер знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, что тот проигрывает, вот-вот сдастся в их вербальной игре. Они так полюбили эту игру, она вросла в их жизни, как опухоль, как болезнь на двоих: менингит, плоскостопие, перитонит, белая горячка. — Ты не умеешь оставлять прошлое в покое, — выдыхает Роджер. Он испытывает злое сожаление. Он не понимает, в какой момент Сид остался в прошлом и как он, Роджер, мог этот момент упустить. — Я — здесь, это не прошлое. — Да ну? — Зверек, от которого в последнее время совсем ничего не слышно, подбадривает его: смотри-ка, мальчик Джорджи, ты и тон умудряешься не повышать, только вот стужи напустил, даже моя меховая шубка не спасает. — Все. все это осталось позади. Ты и сам все знаешь. Поэтому и пришел к нему. К Дэйву. Сид издает смешок. Желание выбить дверь, вырваться на улицу и больше не возвращаться дергает его вперед и тут же прибивает к месту. Шею сжимает духота, а руки кусает влажный холод. Роджеру дурно, скачущие температуры в его организме кажутся живее, чем он сам. — Тебя это так вывело из себя? — Может, нахрен пойдешь? — Это я тебя пригласил. — Вот как, значит. А теперь поди хочешь, чтобы я свалил? Верно? Сид отступает назад, опираясь о побеленную стену. В темном вельвете на фоне белой стены – выпуклая, дышащая тень на территории омертвевшей Abbey Road Studios. — Я ничего не хочу. Но мне нужно, чтобы вы закончили со мной альбом. — Мы его вместо тебя заканчиваем. И еще заканчиваем наш альбом. Заканчиваем и начинаем тур по Нидерландам… Я покупаю автомобиль, — перечисляет Роджер, и лучше бы он этого не делал, потому что уверенность оставляет его с каждым следующим пунктом. — Хочешь знать, почему я обратился сначала к Дэйву? — перебивает Сид. — Мне похрен. И знаешь еще, что… — Нет, не знаю. — Я вообще не понимаю, зачем мы с тобой разговариваем. Мы не можем остаться здесь больше, чем на два дня – я сказал тебе нет, Дэйв сказал тебе нет. Мы это, черт подери, решили, потому что у нас есть обязательства, на нас полагаются люди, и мы не хотим терять деньги, которых у нас и так нет, — Роджер осекается. Он не ушел вместе с сессионными музыкантами, инженерами и пресловутым Дэйвом для того, чтобы оправдываться, и для того, чтобы Сид просил его остаться еще на день. Продолжить утопать в этом истошном музыкальном безумии. Сид играл на гитаре и пел, а музыканты за его спиной должны были подстраиваться к изменяющейся от тэйка к тэйку мелодии, закрывать глаза на ошибки и держать лицо и инструмент, когда ничего не выходило и приходилось пере-пере-переписывать. Песню за песней. And I borrowed the page From a leopard's cage And I prowled in the evening sun's glaze Дэйв терял терпение более молчаливо, чем Роджер – но он сжимал гриф и ударял по струнам медиатором так, что звук выходил жестким, точно шиллинг падал на кафель, это было невозможно не заметить. Роджер сидел за пультом, не меняя положения, чтобы конечности затекли. Он давал Сиду указания, и это звучало, как указания врача неизлечимо больному человеку. She was long gone, long, long gone She was gone, gone, the bigger they come The larger her hand 'till no one understands Why for so long she'd been gone. Когда-то они трое были друзьями, а сегодня переругались. Два дня назад Дэйв вошел в студию другом Сида, и после «Мы вернемся меньше, чем через месяц, и закончим» он вышел из той же двери его другом. Роджер не знал, как себя называть, и раньше, когда они выбивали дух из подушек Леонарда в продуваемой всеми ветрами комнате на Highgate. Сид изменился, изменился Роджер – название этого многолетнего мучения осталось прежним и неизвестным. Роджер не нашел его в словаре. словоблудие – не то чтобы он искал Роджер не знает, кем он выйдет из этой двери сегодня. Он надеется, что собой прежним, и боится этого. — Ты же обещал мне во всем помогать, Джорджи. Роджер отшатывается. Это нечестный ход, подножка – «ты обещал». Роджер, скорее всего, обещал, но когда – не вспомнит. И его имя. Сиду не нужно говорить, что он знает Роджера со средней школы, когда у него все лицо и спина были в прыщах, и он получил свою первую акустическую гитару – Сиду достаточно назвать его по имени, и Роджер сам себе все расскажет. — Заткнись, — качает головой Роджер. Что бы ни было сказано в студии сегодня, завтра Роджер сюда. Но это не мешает Сиду выиграть, как всегда. Роджер ошибся. С самого начала они спорили с Сидом не об альбоме – с этим все было ясно, еще когда Дэйв сказал: «Мы не придем завтра, друг, уж извини». Роджер решил, что им с Сидом есть, что обсудить, что Сид поймет. На самом деле Сиду плевать на запись альбомов. На самом деле они спорят о том, помнит ли Роджер, что войны остаются в учебниках истории, мертвые обращаются в призраков, а вот болезни живых не уходят. Роджер чуть подрос со времен, когда говорил, что хочет пойти на войну, как папа. Он уже знает, что время не линейно, а движется по спирали; что прошлое не скрывается за поворотом в зеркале заднего видения, а идет рука об руку с тобой. Роджер помнит об этом, но даже таким, как Роджер, приходится об этом напоминать. «Ты же обещал мне во всем помогать, Джорджи». — Закрой рот и больше никогда его не раскрывай. — Разве тебе не нравится мой рот? Насколько я помню, раньше больше всего тебе нравилось, когда он был открыт. Роджер отшатывается. — А сейчас, значит, не нравится, — скучающе подытоживает Сид, сцепляя руки на груди. Кролики. Роджер с детства стрелял по кроликам и любил это занятие – кролики, кролики, пальба, – пальнуть бы по вельветовой тени напротив и заставить ее замолчать, как он заставлял молчать на полянах кроликов – кролики, кролики. Но ведь Роджер тоже кролик. Просто у него есть на плече ружье. А у тени нет ничего, кроме позволения появляться и исчезать, когда ей вздумается, как и положено тени. Она может пропасть совсем только безлунной беззвездной ночью, когда необъемлемая тень сожмет в объятиях половину Земли, и все крохотные темные силуэты сомкнут ряд черных плеч и заснут во мраке. Ружье, Роджер, поможет, только если наставить его на себя. Он вздрагивает, на один глупый миг представив, что это не Сид вовсе, а тень – тень его самого. С ней он беседует, спорит и ругается. Ей он проигрывает. Времена не меняются, меняются обстоятельства и подход к ним. что сказал зачем сказал Роджер пошел на войну – он воюет с самим собой и проигрывает. Тень покачивается с пяток на носки и шагает вперед, превращаясь в Сида. Он выглядит усталым, растерянным – по нему видно, где он провел лето – он выглядит контуженным. Победившая сторона не всегда выходит из сражения с меньшим количеством потерь. — Счастливо погреметь в Голландии, — завершает разговор Сид и идет к двери, скользнув у самого плеча Роджера. Онемевшее тело делится на две равные доли – территорию засухи и территорию стужи, – когда за Сидом закрывается дверь. Он вышел из студии Сидом, старым добрым Сидом, но Роджер не уверен, кто это – человек или его тень. В июне компанию зверьку составляет другая тварь – пустота. Isn't it good to be lost in the wood Isn't it bad so quiet there, in the wood Meant even less to me than I thought… *** "What is this sun that you all speak of? Do you mean anything by the word?" "Yes, we jolly well do," said Scrubb. "Can you tell me what it's like?" asked the Witch (thrum, thrum, thrum, went the strings). "Please it your Grace," said the Prince, very coldly and politely. "You see that lamp. It is round and yellow and gives light to the whole room; and hangeth moreover from the roof. Now that thing which we call the sun is like the lamp, only far greater and brighter. It giveth light to the whole Overworld and hangeth in the sky." "Hangeth from what, my lord?" asked the Witch; and then, while they were all still thinking how to answer her, she added, with another of her soft, silver laughs: "You see? When you try to think out clearly what this sun must be, you cannot tell me. You can only tell me it is like the lamp. Your sun is a dream; and there is nothing in that dream that was not copied from the lamp. The lamp is the real thing; the sun is but a tale, a children's story. C. S. Lewis, «The Silver Chair». Им со Стивом удается поставить новые запчасти на его первый автомобиль. У Стива острый глаз на дефекты и ненависть к инструкциям мелким шрифтом на обороте. По его словам, он говорит на двух языках: на «обузданном кокни для приезжих» и на «том английском, который приезжим противопоказано слушать». «У тех, кто не привык, от него уши в трубочку сворачиваются, сечешь?» Роджер сечет, но все равно спорит – твердит, что может разобрать любой акцент, на что Стив всегда многозначительно хмыкает и заказывает еще пинту эля. С автомобилем Стив вызвался помогать сам. Его манера работы прямо противоположна тому, что делали Дженнер с Кингом. Стив – осмотрительный и приземленный. Его интерес к музыке начался и закончился появлением в одной сцене на съемках документального фильма про Боба Дилана. — Cитроен – дерьмо для лягушатников, — заключает он, когда они с Роджером сворачивают за угол и останавливаются перед припаркованным у обочины автомобилем. Кремовый цвет машины мозолит Роджеру глаза, но если и перекрашивать ее, то только после того, как они со Стивом все починят. Это мало отличается от разговоров в барах после концертов – Стив предлагает, щелкает языком и замолкает, а Роджер препирается – скорее сам с собой. — Что ты вообще в машинах понимаешь? — деликатно интересуется Роджер, пока Стив деловито осматривает купленные запчасти. — Уж побольше тебя. На кого ты там учился? На философа? — На архитектора жилых зданий. — Во-о-от, а я – на счетовода. — Значит, ты по сути математик, как и я. — Да какой из тебя математик? Была у меня одна барышня, тоже вот на архитектора училась, и вот что тебе скажу – ни рыба ни мясо! Мозгов вроде побольше, чем у всяких любителей словесности, но до точных наук им не подняться. — И это великое знание открылось тебе до того, как она тебя отшила, или после? — Стив делает вид, что не услышал подколки, позволяя Роджеру довольно улыбнуться. — А твоя миссис будет теперь разъезжать на машине? Никакой больше подземки? — меняет тему Стив, пока его руки рыщут под капотом. — Не только миссис, — Роджер кривится. Такое обращение, как и архитектура Тюдоров, водевильные напевы концерт-холлов и секс лишь после свадьбы, ассоциируется у него с заскорузлым прошлым. Тем более, Джуди так и не взяла его фамилию. — Да когда ты время-то найдешь для своей новой лучшей подружки? — Стив хлопает по ветровому стеклу и возвращается к осмотру внутренностей. — Считаешь, после лондонских концертов у меня не будет сил сесть в машину? — кривит губы Роджер. — Да сесть-то ты, конечно, сядешь. Кто тебя остановит. Черт, тут масло везде, брюки уже изгваздал. Так вот… сядешь ты, а потом уснешь за рулем, и тогда пути у тебя два – либо сам сыграешь в ящик, либо сядешь за то, что кто-то сыграл в ящик по твоей вине. Ты послушай меня, я старше, лучше знаю, сечешь, Уотерс? — У нас с тобой разница в возрасте года три не больше, — сухо сообщает Роджер. — А такое иногда ощущение, что десять, — смеется Стив. — Видишь, с машиной тут тебе помогаю, без меня ты бы, поди, неделю маялся. — Кто же виноват, что в тебе умер автомеханик? И зачем ты вообще в менеджеры подался? Была бы у тебя непыльная работа на заправке, — парирует Роджер. — Язва, — бурчит Стив и закрывает капот. Металл лязгает о металл, и на этот звук, будто на звон колокольчика, на крыльцо выходит Джуди. Этим летом она подолгу сидит дома, порхает из кухни в студию в свободном легком платье, с руками, вымазанными то в лимонном соке и томатной пасте, то в глине. Сейчас она спрятала отросшие волосы под косынкой, значит, точно работала – мяла, резала и раскатывала глину. Что она начала сегодня: высокую вазу или приземистый горшок, миниатюрное блюдце или крупное блюдо, лишенную пола и возраста стоячую фигурку или барашка из одинаковых глиняных шариков для украшения тумбочки в прихожей? Роджер не может не завидовать такому богатству выбора. Все, что может создать он – это песню или еще одну песню. Единственное, что бодрит его, когда он слышит звук запущенного гончарного круга – это растущий в последние месяцы гонорар, на который он теперь может покупать туфли, колбаски, цветы на праздники и эмаль для глиняных изделий. Самую дорогую эмаль, которую только можно найти в художественном магазине. — Добрый день вам, — кивает Стив и подходит к крыльцу. Несмотря на то, что Джуди стоит на две ступеньки выше, она остается чуть ниже их обоих, и, кажется, сама это замечает. Такая несправедливость природы заставляет ее прищуриться и склонить голову. Она делает так всякий раз, когда чем-то недовольна – когда запаздывает утренняя газета, выкипает молоко, подсыхает подготовленная с вечера глина. Когда они с Роджером ссорятся – но, как бы она ни наклоняла голову, маленьким чувствует себя Роджер. — Стив О’ Рурк, я – менеджер группы вашего муженька, если вы вдруг не в курсе. — Я в курсе, — лаконично отвечает она, — и не вдруг, — ее лицо смягчается, голос приобретает приветливые, плавные интонации, — меня зовут Джуди. Сейчас время обеда, не хотите остаться? Роджер прячет удивление, вытирая пот с лица. К ним редко заходит кто-то из его коллег – Джуди не может поддержать разговор о последних вышедших пластинках, и ее скованность во время этих бесед передается Роджеру. Можно было бы представить, что на одной волне их держат обручальные кольца, но оба они лежат в нижнем ящике шифоньера вместе с деньгами на черный день, истрепанными по краям документами и гранатовыми украшениями, которые достались Джуди после смерти прабабки. Джуди расслабляется только во время обедов со знакомыми из частных галерей и Ником с Линдой – перебранки между ними, недавно обвенчавшимися, кажутся ей очаровательными. — Ты можешь не похлопывать по тарелке? Салат на стол летит, а кто потом убирать будет? Не ты, а Роджер с Джуди. — Я не похлопываю, а стучу, Линди, ударники стучат. — А я думала, что стучат стукачи. — Из личного опыта, милая? Ты же знаешь, что я не могу перестать стучать, как перестану – этот страшила за столом, да, Джуди, вот этот, твой муженек, ага, свернет мне шею после концерта. — Замещаешь барабаны чужой посудой? — Я просто стучу, потому что люблю стучать, не ищи ты этих символов. Я же не говорю во время наших ночных рандеву, что ты чем-то там замещаешь флейту? Словом, Ник с Линди совершенно непринужденно ведут разговоры, которые Роджер с Джуди не смогли бы вести, даже пришли им BBC готовый сценарий. Наверное, это Джуди и привлекает – может, она смотрит на этих двоих и воображает нечто похожее между ней и Роджером, или между ней и одним из покупателем ее изделий, или между куклой Эдисона, стоящей на страже ее комнаты в Кембридже, и костюмом ее отца на вешалке. Кукла шамкает «Twinkle, Twinkle Little Star», а костюм кружит ее в вальсе под неслышную музыку несуществующего оркестра, которым дирижирует Джуди. Должно быть, это единственная музыка, которая ей по душе. Pink Floyd, как и другие современные группы, она слушает, только когда Роджер ставит очередную пластинку на проигрыватель. — Да нет, я пойду домой, у меня дел полон рот. Но спасибо за приглашение. Роджер почему-то испытывает облегчение от отказа Стива. Он коротко жмет ему руку, втискивая в прикосновения благодарность, и машинально провожает Стива взглядом до поворота. — Тогда пообедаем вдвоем? У Джуди сосредоточенное, посерьезневшее после ухода Стива лицо и застывшая на губах улыбка – как будто из той же глины, что подсыхает в тазу на втором этаже их дома. Роджер не выдерживает первым: — В чем дело? — Ты вчера был в студии, да? Роджер знает, о чем Джуди собирается его спросить. Еще он знает, что она злится и нервничает – потому что выковыривает застывшие глиняные катышки из-под ногтей и старается поменьше моргать. Все, кто однажды работал в школе, умеют глядеть со сжатыми губами, трепещущими крыльями носа и не моргая. Что мать, что Джуди – когда предчувствуют ложь, нацепляют на себя эти взгляды, и результат не заставляет себя ждать. Роджер всегда говорил своим женщинам, что они были намерены услышать. — Да, в студии, как я тебе и сказал. — Я думала, вы уже закончили работу над новой пластинкой. — Это был другой проект. — Не помню, чтобы ты о нем говорил. Роджер дает себе выдохнуть и, собравшись, встречается с Джуди глазами. Он надеется, что она поймет – сейчас не лучшее время для признаний, ему тревожно и муторно и без ссоры в выходной день. Но она, конечно же, не понимает. — Я не говорил тебе о нем, Джуд. Как она может знать, что ему тревожно и муторно, если Роджер ни разу об этом не обмолвился – поэтому она продолжает в том же напористом тоне: — Вчера ты сказал, что тебя не будет допоздна. Что ты будешь работать над альбомом. Что вам нужное многое переделать. Но все это не так, да, Родж? — она обнимает себя за плечи и быстро договаривает: — Я знаю, что все было не так. Она разворачивается к двери и проникает внутрь. Последнее, что Роджер видит перед тем, как дверь захлопывается у него перед носом – это взметнувшийся подол ее расшитого красными розами платья. Длинные зеленые стебли, треугольные, слегка изогнутые к концу шипы и распускающиеся, пышные бутоны – подарок для Джуди, приобретенный без причины или намека. Купленный Роджером просто так, просто потому, что он может теперь себе это позволить. Он идет за ней в дом и пытается поймать ее ладонь, когда она останавливается у плиты, не отводя взгляд от пузатого чайника. Джуди вырывает руку и прижимает ее к груди. — Все было не так, — повторяет она, — а значит, ты мне наврал. — Послушай, я просто не хотел тебя волновать. Я не работал над нашей пластинкой, это так, но я был в студии. — Ну конечно, — зло произносит она. — Это пластинка другого музыканта. Мы с Дэйвом помогаем одному нашему другу, — она все еще отказывается смотреть на него, и Роджеру приходится продолжить, — это Сид. Мы помогаем Сиду с сольным альбомом. Я не обманываю тебя, Джуд, ну повернись. На этот раз она слушается, и они стоят совсем близко друг к другу. — Зачем ты опять делаешь это? — О чем ты? — Опять работаешь с ним, я об этом, — она повышает голос, и тот срывается, и она накрывает свой рот руками. Роджеру кажется, что они дрожат, но возможно, это его глаза подводят, потому что мир начинает тускнеть и трепыхаться. — Я помогаю ему, потому что мы друзья. — Вы были… — Джуди шумно втягивает воздух и только после этого решается продолжить, — вы ими были. Но уже давно нет. Ты и не разговаривал с ним после того, как он ушел из группы. — Послушай, послушай меня, — Роджер кладет руку ей на плечо, и то, что она не пытается высвободиться, позволяет ему думать, что он ничем не подвел свою Джуди, — Джуд, я обещал, что помогу. И я сдержу слово, я закончу то, что начал, вот и все, понимаешь меня? — Ты солгал. Опять. — Прости меня. — Ты вечно врешь. — Это не так. — Так! Мне напомнить, сколько раз это было? Считаешь, я совсем дурочка, ничего не помню? — Джуд, бога ради… — А мы обещали друг другу, что не будем врать. Что будем всем делиться. — Делиться для чего? Для того, чтобы ты допрашивала меня, как это я мог согласиться помочь Сиду? — Мы должны делиться, потому что мы — муж и жена, мы — семья, а в семье не должно быть секретов! Неужели было сложно вчера сказать мне правду?.. — Я не сказал, потому что ты бы не поняла! Выкрик вылетает и попадает в них обоих, заставляя отступить друг от друга. Роджер трет глаза, словно пытаясь загнать их себе в череп и растирая по лицу предательские слезы. — Ты не понимаешь, почему… почему это важно, почему я не могу этого не делать, — тихо произносит он. — Но ты ведь никогда не рассказываешь мне, — Джуди отступает от него и, натолкнувшись спиной на деревянный край стола, разрешает себе отвернуться. Роджер знает, что она хотела сделать это, еще когда он подошел к ней вплотную, блестя влажными глазами. За три года совместной жизни – ночей в одной постели, завтраков в эту постель и неизбежных ссор Роджер не научился сдерживать слезы каждый раз, когда Джуди злится на него, а она поняла, что мужские слезы ее злят. Потому их конфликты разрешаются быстро – каждый находит угол, где можно переждать бурю, считать трещины на потолке и известных сторонников лейбористов. — Прости, прости меня, — у Роджера получается совладать со скачущим голосом. — Я не хочу, чтобы ты злилась из-за всего этого дерьма. Правда, Джуд, Джуд… милая, прости меня. — Я не злюсь, — она смотрит на него с другой стороны комнаты, поверх двенадцати футов ковролина, стола крошечного телевизором с авангардной прической из проводов на высокой шаткой этажерке. Все это они купили вместе, и это практически все, что у них есть своего. Но в такие моменты кажется, что всю мебель и всю декоративную мелочевку можно разделить на ту, что принадлежит Джуди Трим, и ту, что принадлежит Роджеру Уотерсу. И ни одна из этих вещей не является общей. — Я разочарована в тебе, Роджер, — просто говорит Джуди. Выходной тянется неспешно, и молчание еще его замедляет. Роджеру только и остается, что просидеть весь день с черновиками песен и неподключенной бас-гитарой – нарушать тишину он совсем не хочет. Ночью Роджер терпеливо ждет, когда Джуди уснет, чтобы залезть к ней под одеяло. Он старается дышать как можно глубже, словно вдыхает крепкий сон, но мысли его не отпускают. — Вчера звонил некто Смит, Натаниэль или Норман, тебе лучше знать, – сказала Джуди, придя в сумерках в спальню. — Просил передать тебе, что репетиции придется перенести на неделю, и на студии никто не требуется. Не знаю, интересно тебе это или нет, но я не собираюсь ничего от тебя утаивать, видишь? Вместо сна ему в голову приходит воспоминание о вчерашней записи. Первой после почти что месячного ожидания. Когда Роджер сел за микшерный пульт и поздоровался со всеми музыкантами одновременно, Сид тут же поймал его взгляд, притянув к себе. Роджер посмотрел в его бутылочно-зеленые глаза и не смог понять, кто больше ждал продолжения записи альбома – Сид или он сам. Hold you tighter so close, yes you are Please hold on to the steel rail После шестнадцатого тэйка Роджер прекратил их считать. Как и месяц назад, Сид не собирался помогать им с Дэйвом ни в каких решениях насчет треков. Роджер напрягался, курил, кашлял, тер переносицу и заставлял свой голос звучать твердо. — Музыкантам невозможно под него подстроиться. Он коверкает ритм, песня выходит совершенно бессмысленной, ты слышишь это? — спросил Дэйв на выходе из студии. …in steam Skeleton kissed to the steel rail — С Сидом все выходит бессмысленным, — ответил Роджер. Он был выжат, перспектива на завтра была не лучше. Одичавшие в закутках головы мысли не пропускает к Роджеру сон. К рассвету он отключается. К Роджеру приходит заманчивое видение – молодой красивый человек. Совсем как в семнадцать лет, Роджер не может понять, женщина это или мужчина. Они занимаются любовью, и Роджер не чувствует ничего, кроме тепла, легкого, как цыплячий пух и обволакивающего, как крепкая марихуана. Человек все еще совсем рядом, когда в видение заваливается Стив. Стив что-то несет о том, что человек болен триппером, и Роджер не успеет добраться до больницы. — Сучий триппер теперь и у тебя, Уотерс! Белые тапочки в зубы и на кладбище, дружок. Перед смертельно больным Роджером нет зеркала, но он умудряется увидеть себя со стороны. Таких сухих глаз у него еще никогда не было, а теперь уже никогда не будет. Страха нет, и ждать его появления нет времени, нужно дико и грохочуще дожить жизнь, помереть с музыкой, но Роджер не сходит с места. Пожалуй, он посидит здесь и подождет свой страх. Он столько лет жил с ним, а значит, и умереть без него нельзя. Отдать концы без такой понятной Роджеру вещи слишком страшно, и потому он ждет. Страх приходит со звоном будильника. Вот и конец – Роджер примиряется с судьбой и открывает глаза. The winds they blew and the leaves did wag They'll never put me in their bag, the seas will reach and always seep So high you go, so low you creep… *** "Yes, I see now," said Jill in a heavy, hopeless tone. "It must be so." And while she said this, it seemed to her to be very good sense. Slowly and gravely the Witch repeated, "There is no sun." And they all said nothing. She repeated, in a softer and deeper voice. "There is no sun." After a pause, and after a struggle in their minds, all four of them said together. "You are right. There is no sun." It was such a relief to give in and say it. "There never was a sun," said the Witch. "No. There never was a sun," said the Prince, and the Marsh-wiggle, and the children. C. S. Lewis, «The Silver Chair». Красный кирпич. По сути, в этом и есть все различие. Лондон – это красный кирпич, Кембридж – белый, а все, что севернее, покрыто копотью. Стоит продвинуться дальше Уэльса, попадешь в Мидлендс, а там ничего, кроме и сажи, и нет. Сажа на заводах, на оградах парков, на шпилях церквей и циферблате часов на центральной площади, стоит один раз высморкаться в платок, и ткань покроется слоем сажи, и ты забудешь, где ты, в Мерсии(1) или в королевстве трубочистов, где люди черны от копоти с ног до головы. Снимешь пальто – а там черная водолазка. Снимешь ее – а под ней закопченное голое тело, спишь – а сны в саже, ложишься в ванну – а в воде тоже сажа плавает. В копоти все: зеркала, бледные участки кожи между пальцами ног, зубы, больничные палаты, белые кролики, сердца, лебеди-шипуны, платья невест и пеленки младенцев. Если спасаться от сажи в Лондоне и ехать через Кембридж, можно потеряться в зеленом и белом. Отсутствие заводов не позволяет городу потемнеть даже летом, когда грозовое небо рычит от боли, пытаясь разрешиться дождевым бременем. Тучи с набухшими свинцовыми брюхами бросают на крыши тени, но те отражают их, пестуя свою белизну. Если бы не белый кирпич, о городе бы все забыли. Возможно, города бы и вовсе не было – горожане оставили бы домики с идеальными пропорциями, а студенты – старинные колледжи, и все они отправились бы на юг, к столице, к меловым горам, к границе с Францией. Столица выглядит иначе – там хватает и сажи Мидлендс, и белых построек, как в тихих городках вокруг. В Лондоне каждый может найти себе дом по вкусу, если знает, где искать, а в карманах прячется от посторонних глаз круглая-прекруглая сумма. Расклад простой: ты чернорабочий (если удача покинула совсем, то безработный) – будешь жить в закопченном черном здании. Если к тугому кошельку приложена еще и родословная – любой дом в Belgravia окажется по плечу. Если же ты не первое и не второе, но в твоей семье ели досыта и ездили на каникулы в Кале, примечай рыжую квартирку. Дом из красного кирпича не позволит забыть о родителях, об удаче, которая сберегла от жилища севернее – пропахшего мочой и кислым пивом Camden Town, – и, конечно, о том, что фуксии на балконе стоит полить. Роджер большую часть жизни провел в сером доме, но знает, что таким, как он, следовало бы жить в красном. Именно поэтому он ненавидит красный кирпич. Когда Роджер находит дом номер двадцать девять на улице Wetherby Mansions, понимает, что не одинок в своей цветовой нетерпимости. Earl’s Court Square – это скопление одинаковых пятиэтажек, сцепленных одна за другой; с рыжиной стен не справляются белые оконные рамы и черная вязь балконных оградок. Стоит перешагнуть порог дома номер двадцать девять, и сразу становится ясно, какая из квартир ему нужна. С самого верха доносится недвусмысленный шум. Роджер медленно поднимается на пятый этаж. Реальность оказывается копией подросткового сна, истрепавшегося от частого просмотра: женские тела, струящаяся одежда – одно перетекает в другое, голая плоть, волосы, запах мыла и духов, чувствующийся уже на лестнице. В шуме Роджер теперь различает повторяемое на разные лады короткое заклинание – напрягая слух, он может расслышать отдельные буквы. «С» – Стравинский, эл-эС-дэ, Сингл, пеСок, СекС, баС… «И» – АнцИо, мИнет, Индия, БИблИя, Истина, …гИтара. «Д» – Дом, Демо-запись, Драки, оДиночество, Дорога, Деньги. Возможно, думает Роджер, это аббревиатура нового препарата, возможно, это секретный код, возможно, они сошли с ума и говорят бессмыслицу, возможно, это припев последнего хита Донована, который Роджер еще не успел послушать. Роджер прочищает горло, пытаясь обратить на себя внимание, но девушки слишком заняты друг другом и произнесением заветного слова. Они перебирают ногами, сталкиваясь пятками, проводят ладонями по двери и стене, будто пытаясь нащупать за ними то, что означает заветное слово. Приходится переступать через них – Роджер осторожно кладет ладонь на лоб одной из них, задремавшей, прислонившись щекой к косяку. — Открывай, это Родж, — он стучит в дверь и нехотя предупреждает: — Только не распахивай до конца. За стенкой молчат, Роджер стучит еще и прикладывает ухо к двери. Шаги, звон, шаги, шепот, шаги ближе. Еще за дверью играет музыка, скворчащая и шипящая – предупреждает, что делириум в этой квартире не только в голове у хозяина, но и под иглой проигрывателя. Hey hey hey all you young girls whatever you do Well come on by and see me I’ll make it worth it to you …with me and I’ll… with me and you Sleep with me and I’ll sleep with me and you Stick with me and I’ll stick with me and you(2) — Эй, ты там, я же слышу, — Роджер стучит опять, начиная раздражаться. Никакого отклика. Роджер замолкает. Он знает, что у него осталось несколько секунд, чтобы развернуться, спуститься по лестнице, сесть в свой Citroen и поехать домой. Но он знает и кое-что другое: какое бы решение он сейчас ни принял, оно будет неправильным. Поведет он Джуди в кино на «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?»(3) или, пробравшись через внезапный полуденный шабаш, закроется в квартире в доме из красного кирпича, Роджер все равно будет жалеть об этом. — Я хочу войти, сейчас же, — вполголоса говорит Роджер, едва не прикладываясь к двери ртом. Ключ в замке проворачивается в ту же секунду, дверь приоткрывается, и Роджер подныривает под цепочку и протискивается в проем. — Пальцы им не отдави, — советует Роджер, пятясь вглубь комнаты, как будто полуголая толпа сейчас просочится сквозь стену и вытолкнет его из окна. — У тебя лицо, как будто тебе камень под гору катить, — без улыбки произносит Сид, проверяя цепочку и ключ. — А у тебя – как будто таксы загнали тебя в нору и собрались вытаскивать. — Обожаю твои охотничьи метафоры, Родж, сразу понятно, какой ты борцун, — Сид разворачивается и спешит отойти от двери. — Что скажешь про мои палаты? — Зная, что Роджер смотрит не вокруг, а на него, он разводит руки в стороны и кружится на месте. Кожа на ребрах натягивается, подмышки сильно западают, а бедренные кости выпирают под поясом брюк. Роджер гадает, виновата ли в этом больница – правды он все равно не дознается. — И как давно у тебя девки дверь сторожат? Zig zag wanderer, zig zag wanderer You can huff, you can puff You’ll never blow my house down Сид пожимает плечами и, шлепая по полу босыми ногами, проходит в тесную кухоньку. грязная посуда в полной мыльной воды раковине выглядит как кораблекрушение. К стене кнопкой прикреплены черно-белый постер с дремлющей Нико(4) – веер черных накладных ресниц, – и четверостишие высоким почерком Сида. «Kiss my flute of gliding, gliding feather, Gliding feather made me moonstruck Unsung hero ends behind the bars of the zoo Spike my drink, Ni-Coco, and stroke my dart» Сид роется в навесном шкафчике, из которого сыплются крошки, крупа, молотый перец и пыль. Обнаружив сахарницу, он с победоносным стуком ставит ее на стол. Роджеру кажется, что он уже успел о нем забыть. Он спрашивает, поражаясь собственной догадке: — Ты не ожидал, что я приду? — Я старался ничего не ждать. Это огораживает от… — Сид растирает между ладонями пару хлебных крошек, подыскивая верное слово, — от поломок, — заканчивает он и тут же хмурится. — Смотри-ка, можно сыграть в Ганзель и Гретель, — он раскрывает ладони в хлебной пыли. — И кто бы был Гретель? — подыгрывает Роджер. Он не занимался этим слишком давно и не может понять, скучал ли он или втайне был рад, что никто не потакал его тоске по тому, что между ними с Сидом когда-то произошло. — Не знаю, но я бы хотел быть ведьмой, — увлеченно отвечает Сид, а потом, будто бы опомнившись, стряхивает крошки на пол и возвращается к сахарнице. Подобрав столовую ложку, он тычет ее обратной стороной в затвердевший сахар, тщетно стараясь раскрошить его. — Чай не с чем пить, — обьясняет Сид. — Будь нас больше, мы могли бы устроить чаепитие, как в «Алисе». Он вновь оживляется, сосредотачивается теперь на сковородке с разложенными на ней кружочками картофеля, достает из кармана брюк коробок и поджигает спичку. Когда она догорает почти до конца, и голубой огонь облизывает ему пальцы, он подносит ее к конфорке. — А кем был бы я? Белым Кроликом? Хотя его же не было… — Ты о чем? — осведомляется Сид, переворачивая картофелины ложкой, которая только побывала в сахарнице. Он явно старается не замечать вазочку с чистыми столовыми приборами и сухую тряпку на раковине, и только тогда Роджер понимает, что тот живет не один. Кто бы это ни был, это явно не Линдси. Роджер не знает, хорошая это новость или нет. — У тебя есть сосед? — Ага-с, — Сид кивает головой, прибавляя огня, — такой мистер неудавшийся творец. Малюет у себя в комнате с утра до ночи, но я утром выпроводил его на выставку каких-то трансвеститов в костюмах Че Гевары. Можешь себе представить, он не любит оставлять меня одного! — Он подмигивает Роджеру, выкладывая картошку на два оббитых блюдца. Золотистые ломтики возвышаются внушительной горкой. Сид протягивает ему вилку с подозрительными липкими пятнами на зубцах. — А почему так? — Да я однажды ушел к себе, не потушив огонь, делов-то. Загорелась штора, взгляни-ка! — Он показывает на рваную штору с черной бахромой по краю. — А если бы ты спалил дом? — Роджер пытается подцепить картофелину так, чтобы остальные не разлетелись во все стороны. — Стал бы великим лондонским поджигателем. Спалил бы Вестминстерский дворец, ему не привыкать. Сид вздрагивает – сначала Роджер решает, что он подавился, но он откидывает голову назад и смеется, плотно сжимая губы. У Сида нечесаные волосы, под ногтями грязь, а в голове, видимо, такой же свинарник, как и на кухне, по полу которой разве что тараканы не ползают. Роджер вспоминает о шарлотке, которую они с Джуди любят печь вместе, а потом есть, поставив стулья на улице у крыльца. Там и парные синие тарелки с белыми крапинками на каемке, белые тканевые салфетки и досуха вытертые приборы без пятен. Кажется, что посиделки с яблочным пирогом относятся к другой, противоположной жизни – а в этой жизни они держат блюдца на весу и заталкивают в рот картошку, как школьники, опираются спинами о тумбы, и Роджеру не нужно проводить пальцем, чтобы знать, что они грязные и липкие, как и все в этой квартире, кроме угла чистюли-соседа. Leave a little note baby and I’ll be there when you say Сall on me I’m so lonely love when you’re way call on me And if I should ever call on you I want you to call on me always Сид тычет ему блюдцем в лицо и все никак не перестанет покатываться со смеху. Роджер тоже начинает смеяться еще до того, как понимает, в чем, собственно, шутка. Наконец он различает, что тот выложил картошкой рожицу. — У нее нос картошкой! — Сид тычет в блюдце пальцем и вцепляется в Роджера взглядом, проверяя, весело ли ему на самом деле, или он просто притворяется, что помойка размером с квартиру с его взвинченным бывшим другом в эпицентре нравится ему больше, чем семейная жизнь в доме из красного кирпича с выкрашенным в бордовый автомобилем на улице и «Капиталом»(5) на прикроватном столике жены. — Видишь, я великий художник. Художник жизни, — берет себя в руки Сид. — Будешь кусок сахара размером с волейбольный мяч? Без чая? Вот я тоже нет, — частит он, не предоставляя Роджеру пауз для ответа. — Кстати, я все хотел узнать, твоя женушка еще не дала тебе горшком по голове за то, что ходишь по девочкам, по мальчикам? Роджер едва не обламывает нос о зубец вилки и заставляет себя проглотить картофелину. Пресную, подгоревшую снаружи и непрожаренную внутри. — Детки есть? — Продолжает Сид, хотя Роджер готов поклясться, что он знает ответ. — Нет, — бросает он, — у нас нет детей, — Роджер пробует эти слова на вкус, он не лучше горелой картошки, — у нас есть котята. Сид прикладывает ладони к щекам и раскрывает рот в фальшивом испуге: — Не дай ей состариться, друг мой. — Предлагаешь ее убить? — Роджер выдавливает из себя улыбку и, чертыхнувшись, вытряхивает картофель в мусорную корзинку. Сид и бровью не ведет. — Я ничего не предлагаю, — пожимает плечами он, просовывает кончик мизинца в ноздрю, водит им там, словно на золотых приисках, потом вытаскивает и вытирает руку о брюки. — Ну, дорогой, под лежачий камень вода не течет, может, у тебя хромают силы убеждения, а? Или какие другие силы?.. — Ответа он не ждет. You told her you love her so bring her to mother You love her adapt her, you love her adapt her Adapt her, adapter, adapt her, adapter ‘n’ what about after that ‘n’ what about after that Роджер знает это, и знает, что ни одно его слово не заставит Сида остановиться, но обиженные слова выскакивают изо рта быстрее, чем он успевает их заарканить: — Я не собираюсь обсуждать с тобой мой брак. — Тогда что ты собираешься обсуждать? — Не знаю. Политику? — Не-а, — Сид кривит рот. — Я перестал волноваться об этом после смерти королевы Мэри. Роджер не выдерживает и издает требующий продолжения смешок. Сид бросает на него изучающий, плотный взгляд, а потом подается вперед и проводит ладонью от его макушки вниз, до самых кончиков волос. — Какие длинные. У меня таких никогда не было. Роджер приказывает своему телу онеметь – почему-то кажется, что от этого прикосновение будет чувствоваться более полно, – но непослушная голова покачивается вперед-назад, словно шея больше не может выдержать тяжесть отросших волос. Наконец Сид убирает руку, трет глаза и, пару раз щелкнув пальцами, выдергивает из себя очередную идею, балансирующую на грани праздника и бедствия. С самого начала игры, на которые они подначивали друг друга, больше походили на лобовое столкновение гоночных машин, но разве не это самое интересное? — Как насчет сыграть в «Поделись с другом самым презабавным, что случилось за этот год, а у кого было больше авантюр – тот ставит шах?» Только вот в этой забаве у меня невозможно выиграть. Роджер отставляет блюдце к раковине и сжимает руки в кулаки. Ладони дрожат, и зубы, и поджилки, и утренний омлет в желудке, мысли в голове разжижаются, не позволяя взять тайм-аут. Он кивает, надеясь, что Сид не заметил обнявшей его изнутри лихорадки, но Сид же всегда был самым безбашенным исследователем смертельных заражений крови и сердца. Видимо, он думал, что схватит болезнь за ее потерявшие осторожность вирусы, и те проведут его за грань жизни и не позволят упасть во владения смерти. Сид всегда уверен, что может проделать любое путешествие туда и обратно и вернуться самим собой. И если Сид еще не до конца потерял сноровку и всё же заметил, как дрожат у Роджера руки, то Роджер проигрывает куда сильнее, чем он рассчитывал проиграть, когда согласился вчера на предложение Сида отметить «конец самого неудачного альбома, что когда-либо будет записывать человечество». Сид не тот человек, который из жалости или вежливости или в дань прошлому станет что-то не замечать. — Киваешь, — тянет он, — если киваешь, ты не понял смысл игры. А мы не можем играть, если ты не понял. — Я не хочу играть, Сид. — Окей, — капитулируя, он поднимает руки вверх, — как хочешь. — Но я хочу, чтобы ты мне просто все рассказал. Без игры. — Матерь божья, это Трим сделала тебя таким занудой, или ты просто решил притвориться скучным мистером Джонсом(6)? — Я решил притвориться собой. Сид тут же проглатывает это противоречие, подается вперед и заговорщицким шепотом произносит: — Притворяться собой. Это уже интереснее. Кто начнет первый? — Ты. Как и всегда. High voltage man kisses night to bring the light to those who need to hide their shadow deed Go into bright find the light and know that friends don’t mind just how you grow Midnight cowboy stained in black reads dark roads without a map To free-seeking electricity Играть так играть – Роджер отлипает от тумбы и делает шаг вперед. Этого оказывается достаточно, чтобы кухня сжалась еще сильнее, а тремор усилился, на этот раз угнездившись еще и под молнией джинсов, так что сейчас Роджера трясет с ног до головы, и жар вытесняет холод и тошноту. С чем эта инфекция справиться не может, так это с желанием Роджера выиграть, и именно азарт помогает ему взять себя в руки и твердо кивнуть Сиду – мол, давай, начинай, раз затеял. А потом Сид вцепляется в его волосы, наклоняет голову Роджера на себя и начинает играть: — Я нашел самых замечательных друзей там, за забором, в Подземье(7). За границей они куда лучше, чем те, что были у меня с другой стороны этой границы. Это голос настоящего психоделического иллюмината, убежденный и хлесткий, но глаза Сида не меняются. Тусклая темная поволока никуда не уходит, и они продолжают держать друг друга на крючках взглядов, играя в настоящую жизнь, играя в фантазию, играя в разрыв, играя в гляделки, и чем больше Роджер смотрит, тем глубже он чувствует, что в другой жизни или в другой фантазии эту темную пустоту излучало бы его собственное лицо. — Я нашел Слима-Автомата(8), который был журналистом в журнале, который не выходил никогда – слишком уж он хорош для глаз. Я нашел Джима-Торговца-Бритвами, у которого было очень плохое зрение, и он умудрялся найти красоту во всех, даже в том ушастом инопланетянине с американского канала. Почему-то Роджеру все равно. Ему все равно, что все его новые убеждения оказываются ложью, все равно, что он был не прав, решив, что времена меняются, и что обстоятельства камнем тянут его на дно – и что, несмотря на это, весь этот спутанный, изуродованный, пульсирующий невиданной жизнью и невиданным одиночеством мир остался прежним. — Я нашел Продавщицу-Мясницких-Ножей Энни, которая попала к нам, потому что сдуру взяла в свою тонкую ручку самый большой нож, который только могла найти дома – ее отец засмеялся, она засмеялась, турка для кофе засмеялась, и Энни пришлось ее зарубить, и то был хороший вечер. Я нашел Болтливую Фэнни, которой каждое утро подмигивала глазунья, и ей приходилось протыкать ее желтый глаз вилкой. Роджер знает, что вместе со словами Сида в его голове звучит музыка. В ней слишком много действия, слишком много сожаления, слишком много горечи, слишком много страха. Пока музыка играет, зверь, в которого обратилась вся Земля, гудит, и Роджер умудряется расслышать, как он зовет его. Слова Сида наслаиваются на музыку, она тянется, разъяренная, она течет, пока не иссушит саму себя – но эта музыка умеет течь без остановки, тщетно надеясь однажды закончиться. Человек напротив него и есть эта музыка, и Роджер никогда не сможет ее забыть. — С Ползущей Красной Антилопой и Недом-Абиссинцем нам приходилось красить грязный и пыльный забор со стороны Подземья, и это было все равно что красить розы в «Алисе». Я нашел Револьвера Пита, который утверждал, что не любит людей, зато любит электрических скатов и евреев. Ни тех ни других он никогда не встречал. Сид переходит на шепот, но не сбавляет скорость, и это выглядит дико, безумно и опасно, как все то, что они с Сидом всегда любили больше всего. Роджер не отводит взгляда, даже когда впервые понимает, что Сид был таким всегда, но Роджер не сразу это заметил. Всегда был и всегда будет, и ни один курс психиатрической помощи этого не изменит. — Я нашел Толстяков и Стиральную-Доску Сэма, которые слышали воображаемых соловьев, воркующих им на ухо во время электрошоковой терапии. С Трясуном и Товарным-Вагоном Джо нас выпускали на прогулки, пока гномики в белых одеяниях сбивали нас в маленькую волчью стаю, которая бежит, что есть мочи, гонясь за Луной при свете дня. Несчастье Сида не в том, что с ним стало, а в том, что он всегда был таким. И это — самая невыносимая для Роджера вещь. Smiling children painted joy Sunshine bright girl and boy Bag of tricks and candy sticks Peppermint kite for my toy Yellow brick black on black Keep on walking and don’t look back — А с Пэг и Крашеной Кэролайн мы играли в черное домино. Черными были и кости, и номер, и было непонятно, у кого какая кость, но мы все равно играли, потому что это последнее, что оставалось делать в Подземье. Роджеру кажется, что всю свою жизнь он провел в Подземье, не зная об этом. А затем он ударяет Сида поцелуем. Разбивает губы всмятку и провоцирует кровоизлияние в мозг, а Сид разворачивает голову набок, как он делал в самый первый раз, и, господи боже, даже если бы их обоих предупредили в ту самую ночь, где и кем они окажутся спустя четыре года, даже тогда никто бы не смог изменить того, что произошло. И сколько бы альтернативных вселенных ни было, они теряют друг друга и теряют себя из раза в раз, потому что ничто бы не изменило то, кем они были рождены. Мальчик из краснокирпичного дома с большими руками, который больше всего хочет привезти папу домой на тракторе, и тот – другой. Он навсегда останется другим, тем, кого можно узнать до самого конца, только последовав за ним в его родную темноту. Роджер и тот, другой – на замусоренной кухне пропахшей марихуаной и спермой квартиры, и Роджер чувствует, что больше ему сейчас ничего не нужно, и именно поэтому это – лучшая из вселенных. — Ты так хочешь добраться до меня своими ручонками, — голос Сида срывается, они уже забрались друг другу под одежду, под бывших друзей, под бесконечные разговоры обо всем и ни о чем. — Мы можем сделать по-другому, — обещает Роджер прямо ему в рот, вталкивая слова языком, и Сид едва не прикусывает этот его язык, трясясь от смеха. Истерика раскаляется в них обоих, и они мнут одежду, отталкивают и притягивают друг друга друг к другу тяжелыми сухими ладонями. Грубые и неотесанные, они пытаются пробраться друг к другу под кожу так, словно никогда раньше не спали с живым человеком. Сид отшатывается и распахивает дверцу холодильника. Та бьется о тумбу, и Роджер перехватывает ее рукой, чтобы не отрикошетила. Они отдавливают друг другу все ноги, пятясь в комнату. Стоит коже обнажиться по-настоящему, Роджера скручивает еще сильнее, от пяток до последних шейных позвонков, и он едва не соскакивает с матраса на пол, покрытый такими сокровищами, как засохшее кошачье дерьмо, рвота, бычки и недокуренные джойнты. — Ну же, убегай от меня, — еле слышно говорит Сид и одергивает заевшую молнию на джинсах Роджера. Тянет джинсы вниз, и те опускаются к пяткам вместе с нижним бельем. Черная майка все еще болтается на нем, когда Сид шепчет ему: — А теперь я тебя трахну. Он вкладывает в ладони Роджера что-то мягкое и вязкое – тот издает нервный смешок, – сразу забирает теплый комок назад и сбитым от возбуждения голосом читает: — Король его величество Просил ее величество, Чтобы ее величество Спросила у молочницы: Нельзя ль доставить масла На завтрак королю.(9) У Сида оказываются тонкие, жесткие пальцы – и возможно, это музыка качает их, будто в гамаке, а возможно, у Роджера кружится голова. Run, run, monsoon, Indian dream, tiger moon Yellow bird fly high, tabacco sky, two shadows at noon Babbette baboon gonna catch her soon Babbette baboon Song before song before song blues А возможно, он возбуждается еще сильнее, когда Сид проникает рукой между его ягодиц. — Вот так, пойдет? — Сильнее вперед, да, так, именно. Сид хватает его за отворот майки и проезжается зубами по линии роста волос. Он тяжелый, как легкоатлет, и острый, как все любители препаратов. Роджеру больно везде, но почему-то он все равно валится лицом на подушку, зажевав наволочку во рту, чтобы заглушить звуки. — Нет, так не пойдет, — Сид опять тянет его за волосы, и на этот раз Роджер, выворачиваясь, не удерживает вскрик. — Уже лучше, — Сид удерживает его на спине, усевшись сверху, вспотевший и встрепанный. — Я хочу трахать тебя, пока ты не задохнешься, хочу видеть твое лицо – знакомое желание, Джорджи? Сид и музыка сатанеют вместе, они лохматят реальность, превращая ее в колтун из стыда, пошлостей,, разноцветных квадратов на стеганом одеяле, сбитом на пол, боли и сдающейся воли, когда Роджеру кажется, что удержаться от того, чтобы не кончить слишком быстро, ему не под силу. Minds inside are goin’ Muscle ‘n bone are showin” One thing sure am knowin’ Get a fire goin’ — Мы должны были сделать это столько лет назад, — выдавливает из себя Сид, вдавливая пальцы в бедра Роджера. Они ввинчиваются друг в друга взглядами, и Роджер не может не чувствовать удовлетворение, когда замечает изменения в лице Сида: от заострившегося подбородка до морщин в уголках глаз, когда Сид выплескивается внутри него, а лицо его остается таким же искаженным, спина – напряженной, конечности – затекшими. По внутренней стороне бедра стекают капли, и Роджер жмурится, пытаясь закрыться от вертящейся на манер пропеллера комнаты, пластинки под иглой проигрывателя, Сида, все еще не отпускающего его бедра. Роджер перехватывает его руку и направляет к своему паху, а Сид легко подается вперед головой, одновременно горбясь и отползая к краю матраса. — Из чего только сделаны девочки? Из конфет и пирожных И сластей всевозможных. Вот из этого сделаны девочки!(10) Сид скалится, а потом берет потемневший член Роджера в руку и пропускает головку между губ. Роджер давит руками на его затылок, стискивая зубы, когда волосы Сида щекотно скользят по его бедрам. Он держится ровно одно движение и кончает в рот, который он грыз и вылизывал еще полчаса назад на кухне этой квартиры. Тело обмякает, и руки Роджера соскальзывают с макушки Сида, пока он повторяет квелым языком: — Прости, черт, прости, — хотя во рту пенятся только два слога: Сидни, Сидни, Сидни. — Это было не очень по-джентельменски, Роджер, — замечает Сид и сплевывает сперму прямо на пол. Он медлит, а потом снова плюется и вытирает рот рукавом майки Роджера. Роджер не успевает понять, когда покрывается гусиной кожей, но ему хочется набросить на них обоих одеяло – и плевать если от него воняет всеми лондонскими любительницами поп-звезд. Они не разговаривают и не прикасаются друг к другу, только смотрят – внимательно и чуть отстраненно, как иной раз люди смотрят на свое отражение в зеркале. — И что будет дальше? — спрашивает Роджер, неуклюже пытаясь улыбнуться. Он задавался этим вопросом не один раз. В прошлый они курили лучшую траву на зеленом острове, прикрыв глаза, ощупывая лица друг друга, выясняя, чье больше напоминает рельефом ландшафт острова Скай(11), и выбирали имена для детей, которые, как они сдуру решили, могут у них появиться. Where there’s truth the green valley steals cottonwood Where there’s peace a little cloud of music gleams brotherhood Where there’s love I’d be a boy if I could — Король воскликнул: Масло! Отличнейшее масло! Прекраснейшее масло! Я так его люблю Никто не скажет, будто я Тиран и сумасброд, За то, что к чаю я люблю Хороший бутерброд. Сид монотонно договаривает стихи и приподнимается на локте. Он нависает над Роджером – у него темные тени под глазами от недосыпа, темные, расширившиеся от вброса эндорфинов зрачки и темные спутанные волосы, которые напоминают Роджеру щупальца, собирающиеся придушить своего хозяина. В посторгазменной дымке Роджер думает – вдруг они и правда сделали это однажды ночью, а теперь собираются придушить любого другого, защищая то, что осталось от их хозяина. Идея почему-то совсем его не пугает, он даже думает поймать Сида за прядь, когда тот запускает руку ему между ног, хватает за мошонку и со всей силы сжимает. Where there’s love for a lover of my kind Where there’s evil a hounds tooth bears white Where there’s good is where I’ll be tonight Where there’s love there burn eternal light Он кричит, кричит, кричит, кричит – кричит! кричит! кричит! — ему настолько больно, что тело отказывается в это поверить. Сид немного ослабляет хватку, позволяя Роджеру сделать пару вдохов. — А еще! Еще, Роджер, они пичкали меня хлорпромазином(12), — сообщает Сид, а Роджер не понимает, как у него выходит уловить суть слов через лютую боль, — они пообещали, что если я выплюну очередную порцию, они посадят меня в свое Серебряное кресло. Слушай меня, — шипит он Роджеру на ухо, пока тот тщетно пытается разжать его пальцы, вдавливая ногти ему в руку – Сид, кажется, даже не замечает этого, — Серебряное кресло, с которого ты сам не встанешь! Или тебе помогут, или ты так и останешься на нем сидеть, зато про тебя напишут статейку под заголовком ло-бо-то-ми-я! — Сид замолкает, глотая воздух. Он перехватывает остекленевший взгляд Роджера и говорит прямо ему в глаза: — Хлорпромазин, запомни это название. Стоит Сиду расслабить руку, как Роджер скатывается на пол и скрючивается там. К коже липнет пепел и клочки папиросной бумаги. Он зажимает руки между бедер и сворачивается в позу эмбриона, поскуливая и матерясь. — Ты больной, ты больной на всю голову, — хрипит он, но Сид все слышит и, словно договорившись сам с собой о чем-то, садится на колени и пятки в паре шагов от Роджера. Медлит, покачивает головой, точно передумав, морщится, холодеет лицом, прячет его в сгибе локтя, устраивает ладони на все еще обнаженных бедрах и говорит: — Да. Роджер вскидывает голову. В голове не осталось ни одной мысли, ни одного воспоминания из своего или чужого прошлого – только вспышки чувств, которые раньше принимал на себя зверек, а теперь всасывает пустота. Ничего из этого ему не помогает, приходится самому формулировать: — Невозможно так… I got up this morning And I put on my shoes I tied my shoes Then I washed my face I went to the mirror For to comb my head I made a move Didn't know what to do I tipped way forward Got to break and run Baby, this ain't me Baby, this ain't me Вместе с руганью на иностранном языке, взвизгами и цокотом каблуков дверь открывается, впуская в спальню к Сиду жизнь, гуляющую вокруг краснокирпичного блока, все содержимое ларчика Пандоры и белокожую девицу с шелковым шарфом на бедрах вместо юбки. — Блядь, — бормочет Роджер, пытаясь прикрыться какой-то тряпкой, но девица, заметив его манипуляции, начинает заливисто смеяться, не отрывая взгляда от заляпанной маслом и только подсохшей спермой простыни. Сид поднимается не сразу, но, встав на ноги, сразу подходит к девице и обнимает ее, поглаживает по затылку и коротко целые. в губы. — Роджер, это — Игги. Игги, это — Роджер. Роджер, это, — он показывает на себя, — Аль Капоне(13) моего сердца, Игги… Роджер вскакивает на ноги и успевает сделать шаг к матрасу, прежде чем тянущая боль отдает в тазу. Он одевается, сжав зубы и не глядя вниз, морщась, когда джинса проезжается по липкой ноге. Когда он разворачивается к Сиду, с языка сразу же слетает заготовленное: — Мы можем остаться наедине? Игги демонстративно надувает губы, но выходит из комнаты, по пути разматывая шарф. Ее сверкающие белизной бедра скрываются в полумраке прихожей. — А я думал, ты до смерти перепугаешься, если нас застанут, — с неясной улыбкой признается Сид. Когда Роджер отвечает ему, слова выходят хрипло: — Это что, было специально? Эта девица… — он заставляет себя заткнуться и просто пялится на Сида, никак не может увидеть его за мушками и нитками света, нарезающими круги у него перед глазами. — Нет, это не было специально. — А как мне узнать, врешь ты мне или нет? — Не знаю, — Сид пожимает плечами, — поверить мне? — Я слишком часто это делал, и все неудачно. — Вот как. — Да. Вот как. Роджер хочет добавить что-то еще, но тяжелая тишина насмешничает над всеми его потугами. — Вы с ней встречаетесь? С этой?.. — Скорее, она встречается со мной временами. — Она красивая. — Да. — Она очень красивая, — Роджер спотыкается, забыв, что именно он хотел произнести, и потому говорит сразу и очень быстро, так быстро, чтобы доводы разума не успели заткнуть ему рот, — знаешь, я мог бы отдать дом Джуди и оформить расторжение брака, мог бы продать машину, да и накопил я немало, и мы бы нашли для тебя помощь, или, если ты не хочешь, мы могли бы просто… — Не говори этого, — у Сида высоко взвивается голос. Роджер почти сразу понимает, куда исчезла его вкрадчивость. Чувство, которым эта спальня должна бы уже сочиться – страх. Осознание того, что Сид может бояться чего-то так сильно, сбивает Роджера с мысли. Это слишком новое, слишком свежее ощущение для такого позднего времени. — Я не могу больше выносить это… — «безумие» остается несказанным, но они оба слышат его в неуклюжем многоточии. — Ты умеешь жить без меня, Родж. — Мне пришлось научиться. — Нет. Ты всегда мог, — Сид натягивает на лицо вымученную, тусклую улыбку.— Ты состоялся без меня. У тебя есть группа, для которой ты пишешь музыку, — углы его губ приподнимаются, но глаза все такие же застывшие. — Ты сможешь, — голос опять подскакивает, и Сид замолкает, на мгновение растерявшись, — тебе идти только по прямой. Роджер все никак не может понять, о чем Сид говорит, и поэтому спрашивает: — Ты что, прощаешься со мной? — Я не помню, что это была за песня, она была на нашем альбоме, но там пелось как-то так: «You don’t need me… I don’t need you», — напевает он в неправильной тональности. — Мне она всегда нравилась. Эта песня нравилась… правда я не могу вспомнить о чем там было. — Ты не знаешь, что у меня внутри, — выдыхает Роджер. — Мы до сих пор пор играем песни, которые мы записали вместе. — И у тебя стоит на твоего гитариста, и это тоже неплохо. И я не себя имею ввиду. — О чем ты говоришь? — Дэйв. О Дэйве. — У меня не… — отрезает Роджер, но сразу же берет себя в руки и спокойно заканчивает фразу: — У меня не стоит на Дэвида Гилмора. Он шагает вперед, как будто, если они будут стоять вплотную, Сид поймет, что Роджер прав, а он ошибается. Но Сид пятится и цепляется взглядом за что-то позади Роджера, и тот по инерции оборачивается. В дальнем углу спальни он замечает белый Fender Сида с зеркальными дисками. Он зачем-то подходит ближе и проводит костяшками пальцев по струнам. На коже остается пыль, и почему-то именно сейчас он испытывает жалость к этой красивой, прошедшей столько всего, никому не нужной гитаре. В последний раз он видел ее у Сида в руках через пару недель после того, как тот официально перестал быть частью группы Pink Floyd. Забравшись с ногами на мягкое кресло в Abbey Road Studios, он сцепил руки на грифе и ждал, что его позовут на репетицию. Никто его не позвал. В лучах, проникающих сквозь прозрачные шторы, гитара выглядит раздувшейся в боках, как будто она больна и стареет. — Я до сих пор люблю тебя, — говорит он, не оборачиваясь. — Я знаю. Роджер… — имя утопает в звуках. Go back ten years ago sunbeams dancing round Go back ten yeas ago sunbeams dancing down Autumn’s child Autumn’s child Autumn’s child got a loophole round her finger Halo rings her head Cornhusk hair makes me linger Роджер внезапно чувствует слабость в коленках и пугается того, что у него не выйдет развернуться, но в этот раз тело слушается, и он поворачивается лицом к Сиду, успевшему нацепить на себя брюки и подвязать пояс. — Я тебе карман порвал, — замечает Роджер. Он откашливается. — Скажи мне это. Скажи, что… ты тоже. — Я всю жизнь тебе это говорю. — Не так, чтобы я мог тебе верить. Harvest moon be nimble Apples bob and tremble Fish pond streaks love kind Found the child I have to find Apples shine share together Сид не отвечает ему. — Я думаю, мне лучше пойти, — Роджер кивает на дверь, делает шаг в ее сторону и замирает. Говорит: — Вернись ко мне. Autumn’s child, I met her at a balloon bust picnic She caught me with the beauty queen With jade-green eyes buttons and bows and fancy ties The feet of dust under trees of rust Сид ничего не отвечает, даже не шевелится, а только стоит вполоборота, и солнце, пользуясь случаем, скользит по его телу, крася белую кожу охрой, обнаруживая под пятнами на брюках дорогой вельвет, добавляя румянца в лицо, заслоняя отчужденность во взгляде ослепительными бликами. Сид ежится и потирает предплечья, точно вместо солнца на него напал сквозняк. Но так оно и есть, Роджер тоже это чувствует. Ветер дует прямо в грудную клетку – заражает насморком сердце и артерии. В прочищенные холодом мозги капает совсем старое воспоминание о Роджере и его матери одним осенним днем. Мать вела его в гости к хозяевам воот такенного дома из серого кирпича, Роджер поддевал пустые бутылки из-под пива и содовой носками туфель и расспрашивал ее о Барреттах. Тогда мать сказала ему, что их водили в один художественный кружок, но это было давно, поэтому он ничего не запомнил. Роджер стучится в отсеки с памятью о детстве, но там заперто, как и во всех других отсеках его головы. Пустота в желудке раздалась вширь, и зверек, попавший туда, больше никогда Роджеру не ответит. Его смяло, и теперь он мертв. Пустота вбирает в себя чувство сожаления, и Роджер сокрушается только о том, что теперь на степлере для всех концертов «Careful With That Axe, Eugene» ему придется выступать одному. С самого первого исполнения за прибивающие публику к местам крики отвечал зверек – прятался у Роджера в гортани, а потом принимался орать. А теперь Роджер будет один на один с залом, и именно ему придется кричать. В конце концов пустота засасывает в себя и сквозняк. Роджеру неловко, что она не может заглотить холод, от которого сутулится Сид. Последнее, что он чувствует – неловкость. Поцелуи передарены, разговоры окончены, запас улыбок и смешков истрачен, а Роджер все топчется на месте. Он быстро открывает дверь и, уже занеся ногу над порогом, слышит сказанное вслед: — Когда-нибудь и ты выживешь. Gonna be my wife gonna spice my life she sang she said Gonna be my wife gonna spice my life she said Go back ten years ago sunbeams shining down Go back ten years ago sunbeams glancin’ round… Autumn’s child… Роджер не отвечает – он идет по коридору, выходит на лестничную клетку, потом спускается вниз, заводит машину и едет прямо по дороге. Ему неясно, что означает последняя фраза, и вместо того, чтобы делить ее на слова, а те – на значения, он позволяет случайным образам наполнять свистящую от пустоты голову. Ярче всех вспоминается день накануне, когда они пытались записать последнюю песню. Она понравилась Роджеру больше остальных еще с первого раза, и он втайне надеялся, что ради нее Сид постарается чуть больше. Конечно же, он ошибался, и зверек предупреждал его об этом, ворочаясь и ворча. My head kissed the ground I was half the way down, treading the sand Please, please, lift a hand — Впечатляющая вещь, да? — спросил он Дэйва, запивая очередную провальную версию сидром. — Да, мне понравилась, — кивнул Дэйв и сделал еще один глоток. — Я вижу. Ты просто источаешь энтузиазм. Дэйв неопределенно пожал плечами и прикончил стакан. — В ней он хотя бы лирику не меняет, — кисло ухмыльнулся Дэйв. — Да. Это удачно. Хотелось сказать что-то еще, но слов, кроме неуместных подколок, не находились, и он вернулся к микшерному пульту. В отличие от остальных, Сид не выходил из комнаты записи в перерыве. Подключив гитару и не обращая внимания на силуэт за стеклом, Сид сыграл песню от начала до конца, не путая ни тональность, ни ритм, ни последовательность куплетов. Сид пел в пустоту комнаты, а Роджер стоял в пяти футах от него, и ничего, кроме тонкого стекла, их не разделяло. I'm only a person with Eskimo chain I tattooed my brain all the way... Won't you miss me? Wouldn't you miss me at all? Роджер пятый раз подряд поворачивает налево, петляя по улицам какого-то там лондонского района. В голове свербит слово «хлорпромазин», визуальных образов накопилось слишком много за последние пару часов бездумной езды по городу. Серебряные кресла сменяют брошенные отрекшимися от своей так и не случившейся-карьеры музыкантами гитары, потом Дэйв Гилмор, улыбающийся и хмурящийся одновременно, когда Роджер расскажет ему о шутке от их общего когда-то друга, округлые бедра чудной подружки Сида, бесноватая музыка в квартире Сида, сам Сид. О последнем Роджер запрещает себе думать, опасаясь, что пустота избавит его от нежелательных мыслей. Внутри у Роджера будто бы освободилось место – столько шкафчиков, сундуков и папок, в которые можно было бы положить все то, что память была не в состоянии уместить и потому отпускала в забытье. Идея о бесконечном количестве места внутри него воодушевляет Роджера, и он наконец-то может вернуться в краснокирпичный дом с садиком, пуританской постелью и недоверием в глазах жены. Остановив автомобиль за углом дома, Роджер бросает взгляд в зеркало заднего видения и застывает. Всклокоченный мужчина в отражении вопросительно поглядывает на Роджера. Мужчина не понимает, как будет врать жене о том, где он мотался с самого утра, как обходиться без зверюги в клетке ребер, как не вспоминать слова Сида, встречаясь с Дэйвом на репетиции, на концерте или в студии. Как вести себя с вечно голодной и неразборчивой в пище пустотой. Роджер думает о нескончаемых рядах ящичков, в которых он раньше складировал воспоминания, а теперь они опустошены, вычищены и ждут новой ноши. Выйдя из машины, Роджер обещает самому себе, что позаботится о разворованном складе собственной памяти. Главное – не замечать, что опустел не какой-то склад, а он сам. Well, the madcap laughed at the man on the border, hey ho, huff the Talbot "Cheat" he cried shouting kangaroo, it's true in their tree they cried Please leave us here, close our eyes to the octopus ride! *** For the last few minutes Jill had been feeling that there was something she must remember at all costs. And now she did. But it was dreadfully hard to say it. She felt as if huge weights were laid on her lips. At last, with an effort that seemed to take all the good out of her, she said: "There's Aslan." "Aslan?" said the Witch, quickening ever so slightly the pace of her thrumming. "What a pretty name! What does it mean?" "He is the great Lion who called us out of our own world," said Scrubb, "and sent us into this to find Prince Rilian." "What is a lion?" asked the Witch. "Oh, hang it all!" said Scrubb. "Don't you know? How can we describe it to her? Have you ever seen a cat?" "Surely," said the Queen. "I love cats." "Well, a lion is a little bit - only a little bit, mind you like a huge cat - with a mane. At least, it's not like a horse's mane, you know, it's more like a judge's wig. And it's yellow. And terrifically strong.” C. S. Lewis, «The Silver Chair». Роджер мнет в руке пластиковую банку с наклейкой «Охлади меня». Несколько капель шипящей химической содовой брызгают на столешницу и быстро высыхают. Роджер целится и высоко подбрасывает банку – та едва не достает до панелей потолка, а потом падает, стукается о край мусорного бачка и, подумав, все же нехотя переваливается внутрь, к пропущенным через шредер бумагам, фантикам от сосательных конфет и какой-нибудь незаметной деталькой, способной скомпрометировать хотя бы одну продюсерскую свинью. Роджер прячет гордость под воскресным благодушием и задает Дэйву очередной вопрос о событиях последних дней. С Дэйвом всегда все туманно – то ли он давно понял, что Роджеру его ответы не интересны, то ли всегда такой сдержанный. В отличие от большинства знакомых Роджера, Дэйв не торопится рассказывать о себе. Наверное, прежде, чем открыть рот, он отделяет важное от неважного, смешное от неуклюжего и публичное от личного. За полтора года совместной работы Роджер так и не разобрался, утомляет его такое общение с человеком, которого он видит чаще, чем собственную жену, или развлекает. — С какого трека начнем? Как насчет самого удачного? В этом месяце у них назначено смехотворные три выступления, одно из которых – невнятный фестиваль. Но если Стив сказал, что ехать нужно, они поедут. А потом смогут наслаждаться отдыхом у себя дома. Правда, им с Дэйвом придется поднапрячься и за сорок восемь часов разобрать ворох тэйков, большинство из которых не удались, чтобы в Harvest не отозвали договор за нарушение сроков. — Удачного? — Роджер мрачнеет от собственного желчного тона, а Дэйв не смеется и ничего не отвечает – просто мажет взглядом вверх-вниз, в своей обычной флегматичной манере. — Меня тоже все достало, — выдает он наконец. — По тебе не видно. Дэйв устало ведет по лицу ладонями, будто бы проверяя, все ли там на своих местах – может, кончик носа или правая бровь еще не собрались, а Гилмор спросонок забыл поглядеться в зеркало. Он делает это медленно, без раздражения человека, проснувшегося в свой выходной ради муторной работу с коллегой, от вида которого его, кажется, еще больше клонит в сон. — В последний день записи мы с Сидом вместе уходили со студии, и в лифте он сказал мне кое-что. Оцепенение сковывает Роджера уже после слов «вместе уходили». Как же он мог не подумать – разве такие люди, как Сид Барретт, могут просто оставить тебя в покое, распрощаться и не посылать подарки на будущее, которые вновь перевернут все с ног на голову, как будто они тебя и не покидали? «У тебя стоит на твоего гитариста». Ну конечно, Сид не мог удержаться и не поделиться своей выдумкой с самим Дэйвом. Такие люди, как он, если уж решили во что-нибудь поверить, считают долгом и всех остальных убедить. В голову не лезут ни оправдания, ни шутки. В голове только банка содовой и потливое оцепенение, и ни одна из этих вещей не поможет ему, когда Дэйв ответит на сказанное самым непринужденным тоном: — И что же он сказал? Дэйв смотрит на него, как на идиота. — Сказал спасибо. За все, что мы сделали. За помощь. Хочется послать Дэйва ко всем чертям и заставить его сказать правду, какой бы эта она ни была. — Ясно, — вырывается у Роджера. — Сколько банок газировки тебе нужно выпить, чтобы расслабиться? — Дэйв неожиданно быстро формулирует вопрос. — Сколько банок? Для этого нужны явно не банки и явно не газировка. — Да ну? Я видел тебя бухого, — улыбается Дэйв. — И что? Считаешь, я не был… расслаблен? Ритм беседы скачет, неожиданная веселость сгущает воздух. — Нет, на самом деле. Просто вис на всех подряд и давал Сторму щупать свое лицо, когда тот сказал, что… — Что оно у меня как у бабы временами, да, я помню, — Роджер скалится, вертясь между обидой и добродушным смехом, — но это было всего один раз. Обычно я просто… висну. Не на всех подряд, а на самых хорошеньких. Дэйв издает смешок. — Что? — Сейчас. — Чего сейчас? — Сейчас ты расслаблен. — И что конкретно это должно значить? Дэйв пожимает плечами. — Я расслабляюсь, когда лежу целый день в постели, когда солнце, булочки «Челси», и если хожу на выставки спортивных машин и читаю научную фантастику, — перечисляет Роджер, — еще порыбачить можно. — Ага. Мне тоже нравится, — видимо, темп речи Дэйва ускоряется вместе с интересом. — Помню, хотел закинуть удочку в Средиземном, мы там… я там был летом шестьдесят шестого. Ходил на пирс просить лодку на утро, но мне сказали, что если педикам что и дают, то точно не лодку. Роджер не может взять в толк, издевается тот или нет, но все же решает рассмеяться. Больше похоже на лай. — Забавно, забавно, — повторяет он, считая мозоли у себя на пальцах. — А почему они так решили? Что ты такой? — Какой? — приподнимает брови Дэйв, — педик? — Ну да. — Откуда мне знать. Может, волосы? Хотя тогда они были куда короче. Примерно во-о-от так, — он проводит ладонью на уровне нижней челюсти. — Никогда не мог взять в толк, почему это их так волнует. Мальчики, девочки. Роджер проглатывает сказанное, считает до трех, встречается с Дэйвом глазами и спрашивает: — Ты говоришь со знанием дела. — Ты считаешь? — смех Дэйва как оплеуха – не всерьез, но обидно, и Роджер бы обязательно раскрутил разговор в другую сторону, не будь ему так любопытно, что будет дальше. По крайней мере, это не похоже на их обычную трепотню о подскочивших ценах, аранжировках песен и закупке новых инструментов в студии. — Боже… ну давай, спроси меня. — Не дождешься, — растерянно склабится Роджер. — Ты уверен, что мы говорим об одном и том же? — Ну, я думаю, что ты говоришь о том, спал ли я с мужиками. — Это ты сейчас сказал. — Да, но тебе было интересно. Будь тебе все равно, мы бы сейчас микшировали треки, а не… — Отлично, — отрезает Роджер, — просто отлично. Давай микшировать треки. Что тут у нас первым пойдет… — он зол, и на этот раз он зол совсем не на Дэйва, а на себя самого, за то, что ввязался в этот разговор, пустил этого человека в группу и позволил ему оказаться правым. The end of truth that lay out the time spent lazing here on a painting dream a mile or more in a foreign clime to see farther inside of me. Они не смотрят друг на друга. Роджер останавливает запись, и голос Сида исчезает, оставляя их с Дэйвом вдвоем там, откуда они начали. — Хорошо. Ты прав. Теперь можешь быть доволен, — чеканит он. Дэйв приоткрывает рот, как будто хочет, чтобы слова насмотрелись на Роджера, прежде чем быть сказанными. — Не то чтобы мне это было важно, — осторожно начинает он, но видя, как каменеет лицо Роджера, добавляет: — Я занимался сексом с мальчиками, Родж, и с девочками, и с теми и с другими одновременно. Между ними вновь начинает набираться озерцо тишины – но теперь это не неуютная тишина, а какая-то совсем другая. Роджер пугается, что они с Дэйвом могут когда-нибудь стать друзьями. Становится легче, как будто его простили, и Роджер по инерции тянется к этому ощущению. В голове слегка мутнеет, как будто он выпил на пустой желудок, и, как и говорил Дэйв, появляется желание вешаться только на самых хорошеньких и доказывать Сторму, что лицо у него совсем не бабье. «Я просто очень похож на мою мать. Как и ты, Сторм, но так как ты произошел от союза шакала и овцы…» — Если у тебя до сих пор проблемы с арендой лодок, можем как-нибудь вместе сходить на рыбалку. По крайней мере, меня педиком никогда не называли, — предлагает Роджер, просматривая датчики на микшерном пульте и включая другую запись. They wail the crowd on her side She straggled the bridge by the water Он смотрит прямо перед собой, пока Дэйв поправляет один из рычажков и произносит ровным, убедительным голосом: — Теперь у меня есть своя лодка. Но я бы хотел порыбачить вместе. Cracked by scattered needles the little minute gong coughs and clears his throat Madam you see before you stand, hey ho, never be still The old original favorite grand, grasshoppers green Herbarian band And the tune they play is "In Us Confide" *** The Witch shook her head. "I see," she said, "that we should do no better with your lion, as you call it, than we did with your sun. You have seen lamps, and so you imagined a bigger and better lamp and called it the sun. You've seen cats, and now you want a bigger and better cat, and it's to be called a lion. Well, 'tis a pretty makebelieve, though, to say truth, it would suit you all better if you were younger. And look how you can put nothing into your make-believe without copying it from the real world, this world of mine, which is the only world. But even you children are too old for such play. As for you, my lord Prince, that art a man full grown, fie upon you! Are you not ashamed of such toys? Come, all of you. Put away these childish tricks. I have work for you all in the real world. There is no Narnia, no Overworld, no sky, no sun, no Aslan. And now, to bed all. And let us begin a wiser life tomorrow. But, first, to bed; to sleep; deep sleep, soft pillows, sleep without foolish dreams.” C. S. Lewis, «The Silver Chair». — Придется крепче потянуть на себя, когда этот говнюк клюнет, – говорит Роджер, — у него силище, как у чертовой акулы. Они отщелкивают рычаги на катушке и, как по команде, выбрасывают руки вперед. Дэйв умудряется закинуть наживку на добрых сорок футов. Вода закипает еще до того, как он начинает мотать. — Врежь ему как следует, — со сдержанным азартом говорит Роджер, не сводя взгляда со своего поплавка, — врежь этой суке. Дэйв сильно дергает на себя, убеждаясь, что окунь действительно на крючке. Удилище сгибается и скачет у него в руках. Роджер слегка поворачивает голову и видит окаменевшее лицо Гилмора. Тот слегка выпячивает губу, а его лоб прорезает глубокая уродливая кривая морщина. Глаза чуть сощурены, а руки быстро и ловко двигаются. Дэйв сначала дает окуню походить под водой, чуть ослабляет леску, а потом короткими быстрыми движениями начинает подматывать. Дэйв держит удочку крепко, но не пережимая – совсем как гитару, уверенность выдает долгий стаж. Роджер видит опасно натянувшуюся леску и, зная, что промедление в таком деле только повредит, тихо говорит: — Дай еще походить. Гилмор переводит взгляд с лески на Роджера, будто проверяя, не ослышался ли он, и совсем слегка замедляет темп движений. — Еще, — произносит Роджер, нетерпеливо барабаня пальцами по своей удочке, но почти сразу, чертыхнувшись, выпускает ее из рук и тянется к катушке Дэйва. Умышленно промахивается мимо его рук и лишь слегка притрагивается к удочке, но тот сразу реагирует и перестает подматывать. Замерев, они вместе смотрят, как окунь пляшет на крючке – каждый раз, выпрыгивая из реки, рыбина так дергает головой, что слышно, как трещит блесна. Потом снова исчезает в темной воде. Роджер опоминается и убирает руку. Вымотав окуня, Дэйв умудряется подвести его вплотную к лодке. — Какой жирный. Фунтов шесть весит, может, семь, — замечает Роджер. Окунь постепенно сдается, уже меньше трепыхается, немо раскрывая рот и шевеля жабрами. А вот теперь костяшки у Дэйва белые-белые, но по лицу не заметишь, он держит удочку прямо, леска натянута. — А ты везунчик, — почти что без зависти произносит Роджер, — теперь и на ужин разоряться не надо, — а потом зачем-то добавляет: — Я таких крупных редко вылавливаю. Эти слова умудряются попасть в точку – Дэйв чуть разворачивается. Не улыбается, но хотя бы дает понять, что Роджера он услышал. К этому моменту окунь немного приходит в себя, захлопывает рот почти что по-человечьи и изворачивается на леске. Руки Дэйва соскакивают с катушки, и та стремительно разматывается. От неожиданности Роджер теряется – дав Дэйву защелкнуть стопор, он сам тянет леску на себя. Дэйв не мешает ему и ровно держит удочку. Они оба знают, что проиграли это рыбье Ватерлоо на реке Кам еще до того, как окунь дергает леску в последний раз. На этом все и кончается. Леска лопается, и от рикошета они оба валятся навзничь – Дэйв падает спиной на дно лодки, а Роджер не удерживается, и его вышибает через борт в реку. Он погружатся под воду, чувствуя, как та набирается в кроссовки, тянется холодной лапой под майку, под ремень брюк, под белье – раскрывает рот, выпуская пузыри, и только после этого начинает грести вверх, в сторону черного пятна лодки на залитой заходящим солнцем зеленоватой поверхности реки. — Ты там потонуть решил? — Дэйв протягивает ему руку, позволяя льющейся в три ручья воде намочить ему брюки. — Да что ты, я же русалочка. — Может, тогда рыбы нам на ужин половишь? — На ужин? — удивляется Роджер. — А ты разве не на уикенд приехал? Или что, половил рыбу на моей лодке, а потом сразу в Лондон? — усмехается Гилмор. — Да нет… Тогда мне надо от тебя позвонить. — Пожалуйста, — жмет плечами Дэйв. Щеголять в мокрой одежде Роджеру приходится не больше получаса – купленный всего с пару месяцев назад дом Дэйва стоит недалеко, на самом краю кембриджских лугов, расцвеченных болотной калужницей и кукушкиным цветом. На продрогшего Роджера то и дело садятся стрекозы, и он раздраженно стряхивает их, пока Дэйв несет обе удочки. — А руками ты умеешь форель ловить? — почему-то приходит в голову Роджеру. — На щекотку? Выходило пару раз, но я не мастак. — Пару раз? А у меня ни разу не получилось. — Тут важно очень ритмично проводить по брюшку. И не нажимать сильно. — Ну может быть, — бросает Роджер, и они оба вновь замолкают. Адрес у Дэйва по-хеллеровски(14) абсурдный – дом с вытесанным на калитке «Grantchester Meadows» на улице Grantchester Meadows в миле от местности Gratchester Meadows, куда каждое лето несется вся молодежь Кембриджа – сначала учиться плавать, потом учиться друг друга подтапливать, а потом учиться спать друг с другом в той же траве, где пару лет назад обсыхали и загорали. — Я сейчас принесу тебе сухое, — говорит Дэйв, когда они заходят внутрь. — Ага, — рассеянно отвечает Роджер, приваливаясь к стене. — Можешь проходить. Пол у меня и так не самый чистый. К ступням прилипает мелкий сор, в углу одиноко стоит не нужная хозяину швабра. От дома несет убежденным холостяком, и Роджер втягивает в себя этот запах, как нечто давно забытое. Неожиданная веселость согревает больше, чем узкие и короткие одежки, которые приносит ему Дэйв. От одного взгляда на тонкую белую водолазку – как пить дать разойдется по швам, – у Роджера вырывается смех. Покачав головой, он все-таки сбрасывает с себя мокрую майку и умудряется натянуть на себя сухую. — Ну что, выгляжу, как сбежавший заключенный? — Скорее уж, как сбежавший из сумасшедшего дома. Веселость идет на убыль, когда он понимает, что Дэйв все еще стоит напротив с приготовленными для него брюками и ждет, когда он стащит с себя промокшие. Вытряхивая мелочевку из кармана, Роджер натыкается на свернутый в несколько раз лист мокрой бумаги. Развернув его, он признает в расползшихся каракулях строчки, над которыми работал в последнюю неделю. If I were a swan, I'd be gone. If I were a train, I'd be late. If you were a fire, you’d be dire. If you were a bulb, you’d burn out. And if I were a good man, I'd talk with you more often than I do. And if you were here, not there, you’d lie down and kick away your shoe. Роджер ругается себе под нос и засовывает листок обратно. Играя в непринужденность, он поворачивается чуть вбок и переодевается, замечая: — На бедрах они точно разойдутся. — Главное, что в ширинке не разойдутся. Роджер дергает заевшую молнию, поднимает глаза на Дэйва и вместо благодарности выдает: — Мне нужно позвонить. Дэйв отвечает сразу же. Точно знал, что Роджер скажет именно это. — Телефон в гостинной. У камина. Набрать номер получается не сразу. Наверное, Роджер и впрямь продрог – пальцы и плохо сгибаются, да и аппарат у Дэйва допотопный, он от такого уже отвык; и когда звонок проходит, сообразить, что он хочет сказать Джуди, выходит не сразу: — Привет, это я. Родж, — зачем-то уточняет он. — Да, я поняла, милый, — от голоса Джуди он чувствует себя счастливым, и именно это ободряет его, подгоняя вырывающуюся из горла фразу. — Я останусь у Дэйва на выходные, вернусь в воскресенье к вечеру. Мы сходим еще завтра утром на рыбалку, а то сегодня вернулись с пустыми руками. Ты ведь не будешь без меня скучать? Обычно ему хочется, чтобы она принялась убеждать его, что будет скучать без своего дорогого мужа, но не сегодня. Сегодня пусть она о нем не вспоминает, а он постарается не вспоминать о ней. — Все хорошо. Я позову в гости Лиланда с женой, помнишь его? Мой знакомый галерист? — Тот, с зеленой бородой? — Нет, тот Джейкоб, а этот такой, с очками-половинками, длинноносый, ну, еврей. — А, да, кажется, я кого-то такого припоминаю, — врет Роджер, кивая. — Привезешь мне рыбки? — в трубке слышно, как Джуди чуть-чуть улыбается, и он опять кивает, на этот раз быстрее и чаще. — Конечно. — Спасибо. Тогда до завтра. — До завтра, — Роджер ждет пару секунд и вешает трубку. Когда он возвращается на кухню, Дэйв сидит на краю стола, счищая перочинным ножом кожуру с яблока. — Ну вот. Ничего и не разошлось, — только и говорит он. — Что? А, одежда, да, но зеркал мне сегодня явно стоит избегать. — Не уверен, что я успел купить хотя бы одно. — Черт подери, Дэйв, ты же здесь с весны живешь. — Один, а значит, это меня ни к чему не обязывает. — А что ты вообще успел купить? Дэйв задумывается, рассматривая ярко-красный зигзаг кожуры. — Есть два кресла. Холодильник. — Пустой, как я понимаю? — Я обычно ем в кафе. И яблоки есть. — А что еще, например? — Например, кровать. Ирония режет Роджеру рот и заставляет его замолчать. Голова подкидывает ему три способа не дать разговору заглохнуть: спросить у Дэйва, купил ли он кухонный нож, если чистит яблоки складным; узнать, неужели у него не хватило денег на стулья, раз сидеть приходится на столе; уточнить, предстоит ли им завтра рыбачить с одной удочкой, раз у второй порвалась леска. Дэйв выплевывает в ладонь зернышки и отправляет их в раковину. Пам пам пам пам – четыре зернышка, лязгает о столешницу перочинный нож, коротко скрипит стол, когда Дэйв встает на ноги. Роджер придумывает еще один вопрос. На этот раз он идет откуда угодно, только не из головы – Роджер отказывается признавать за ней право на подобную глупость. — А если дивана у тебя тоже абсолютно точно нет, то где мне спать? Если бы тот засмеялся, Роджер бы точно напялил свою мокрую одежду, плюнул ему в рожу и уехал домой в Лондон, к Джуди и ее ненаглядному Лиланду-Джейкобу, и никогда больше не вернулся бы по адресу трижды Grantchester Meadows. Но Дэйв не смеется. Он просто улыбается, как улыбался еще при первой их официальной встрече в дешевой лапшичной, Роджер знает эту улыбку наизусть. Дэйв делает шаг, и одновремено с этим Роджер успевает выговорить: — Мне нужно еще раз позвонить. Не дожидаясь ответа, он идет в гостиную, переставляя ноги чуть быстрее, чем нужно и набирает нужный номер чуть медленнее, чем нужно, будто бы выигрывая время. На этот раз он не ошибается, и оператор соединяет его с Джуди с первого раза. Роджер знает, что он хочет, и что ему нужно сказать, но слова выходят скомканными, словно за ним бежали до аппарата. — Я люблю тебя, — выпаливает он. — Роджер?.. Я – я тоже, — в ее голосе не слышится радости, но сейчас его это даже не задевает, — все в порядке? — Да. А почему ты спрашиваешь? — Ты просто говоришь это обычно… при других… обстоятельствах, — она осторожно подбирает слова, будто не определившись, что ее беспокоит. — Я просто хотел сказать тебе это, — он повышает голос и повторяет четче, машинально взглянув в открытый проход в кухню, — я правда люблю тебя. Трубка молчит. Роджеру молчание кажется недоверчивым, и он решает закончить разговор: — Мне нужно идти сейчас. Извини. До завтра, — он ждет положенные пару секунд и кладет трубку. Становится легче – прихватив эту легкость с собой, Роджер возвращается на кухню. — Ты закончил? — со своей знакомой скучающей интонацией спрашивает Дэйв. Легкость исчезает так же быстро, как появилась. Они стоят друг от друга дальше, чем на выступлениях, но даже это расстояние кажется Роджеру сейчас непозволительно близким. Когда Дэйв сокращает его, Роджер предпринимает попытку расширить его обратно несусветицей из последнего выпуска Evening Standard. — Хочешь послушать шутку? — не дожидаясь ответа, Роджер продолжает: — Эрих Хонеккер открывает утром окно, видит солнце и говорит: «С добрым утром, солнце!», а солнце ему отвечает: «С добрым утром, дорогой Эрих!». Вечером после работы Хонеккер снова подходит к окну и вновь говорит: «Добрый вечер, солнце!», но солнце молчит. Тогда он спрашивает: «Солнце! Что с тобой?»(15)… — слова глохнут в горле, когда Роджер чувствует дуновение чужого дыхания в паре дюймов от себя. Тепло, пахнет ряской и яблоками. — Простыни, — понизив голос, произносит Дэйв. — Что? — Затвердевшие от спермы простыни, — полумесяц улыбки проявляется и мерцает несколько секунд, а потом испаряется, — когда по утрам просыпаешься, видишь эти простыни и вспоминаешь ночь. А на них еще лежит девочка. Или мальчик. Но точно настоящая красотка. И они пахнут. И царапают кожу. У Роджера голова идет кругом, и в голове идут кругом чистые, свежевыглаженные простыни, белые, с узорами, мягкие и накрахмаленные. Он и сам не может взять толк, зачем он так сопротивляется. — Представляешь эти простыни? Роджер слегка отворачивается, качнув головой. Запах ряски и яблок все равно упрямо лезет в нос. — А помнишь те, которые еще от родственников достались, когда жил здесь, дома? Которые, наверное, мама застирывала, а про себя думала, что и не знала о том, что подростки так много дрочат. Роджер представляет свою мать, склонившуюся над ванной, именно с этой мыслью и куском мыла в руках, и не сдерживает нервного смешка. — С пятнами, — говорит он. — Да, с белесыми пятнами то тут,— легкое, почти невесомое прикосновение к бедру, у правого кармана выданных Дэйвом брюк, — то там, — длинное движение через пах к другому карману. Он вспоминает, как смотрел, как Дэйв держит гитару, настраивая ее, сочиняя линию, играя на репетиции. Он вспоминает, как смотрел, как Дэйв держит удочку, отпуская леску, наматывая ее на катушку, вытаскивая окуня из воды. А потом воспоминаний не остается, остается только член, дернувшийся от касания сквозь ткань, и безобразные толстые губы Дэйва, складывающиеся в слова: — А по утрам простыни приходится замывать самому, со стыда. OMO, я их драил им. — Моя мать покупала Fairy. Вечно удивлялась, почему пакет так быстро заканчивается. — Но OMO лучше. — Но OMO, — Роджер улыбается, на секунду замолкая и пытаясь поймать убежавшее дыхание, — OMO для богатеньких дрочил. От возбуждения улыбки у них получаются кривыми. Роджер не знает, куда девать руки, пока Дэйв сильнее вдавливает ладонь в ткань брюк, придушивая теплым, неосязаемым дыханием. — Теперь самое время, сказать, что ты не педик, Роджер. На остатках самообладания пляшет мысль, что ему стоило проделать весь этот путь в черт знает сколько миль, чтобы теперь исходить красными пятнами от подколок. Роджер склоняет голову, заставляя себя широко улыбнуться. — Нет, сейчас самое время показать тебе, где я сегодня буду спать. Дэйв улыбается именно так, как Роджер с их первой встречи ненавидит. А потом руки Дэйва проскальзывают к пряжке его ремня. — Кажется, они и вправду скоро разойдутся в ширинке. Щелк. И ремень расстегивается. Two up, two down we'll never meet, so merrily trip forgo my side Please leave us here, close our eyes to the octopus ride! Сноски (1) Мерсия— одно из семи королевств так называемой англосаксонской гептархии. Располагалось в долине реки Трент на западе центральной Англии (соответствует нынешним центральным графствам Великобритании (регионы Уэст-Мидлендс и Ист-Мидлендс). (2) Здесь и далее приводятся цитаты из песен дебютного альбома Captain Beefheart and his Magic Band «Safe as Milk» 1967-ого года. (3) «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» — драма режиссёра Сидни Поллака 1969-ого года о танцевальном марафоне времён «Великой депрессии» 1930-х годов в США. (4) Нико — немецкая певица, композитор, автор песен, поэт, фотомодель и актриса. Снималась в экспериментальных авангардных фильмах Энди Уорхола, сотрудничала с американской рок-группой The Velvet Underground, занималась сольным творчеством. (5) «Капитал» — главный труд Карла Маркса по политической экономии, содержащий критический анализ капитализма. (6) Отсылка к песни Боба Дилана «Ballad of a Thin Man», в которой главный герой, некий мистер Джонс, критикуется за свой консерватизм и невозможность понять искусство того времени. (7) Здесь и далее присутствуют отсылки к фэнтезийному роману «Серебряное кресло» Клайва Стейплза Льюиса, который является четвёртой книгой серии «Хроники Нарнии». (8) Здесь и далее приведены имена героев, встречающихся в блюзовой песне Хаулин Вулфа «Wang Dang Doodle». (9) Здесь и далее приведены отрывки из детской поэмы Алана Александра Милна «Баллада о королевском бутерброде». (10) Английская колыбельная девятнадцатого века. (11) Скай — остров в архипелаге Внутренние Гебриды на западе Шотландии. (12) Сильнодействующий нейролептик, широко использующийся в психиатрических больницах. (13) Аль Капоне — знаменитый американский гангстер, промышляющий бутлегерством, игорным бизнесом и сутенерством. (14) Джозеф Хеллер написал знаменитый сатирический роман «Уловка-22», где одного из героев звали Майор (звание) Майор (имя) Майор (фамилия). (15) Эрих Хоннекер — лидер ГДР (Восточной части Германии). Шутка заканчивается вот так: «А солнце отвечает: — Поцелуй меня в зад, я уже на Западе!».