Спасая тело, спасаю душу.

На протяжении нескольких дней я приходил в больницу. Я рыскал по этажам на этой дурацкой инвалидной коляске, пытаясь найти что-то. На третий день я поймал себя на мысли, что пытаюсь найти Кузнецову. Решительно откидывая от себя эти мысли, я наблюдал за тем, как мой ребенок безвольно валяется на больничной койке и дышит через трубочку. Писк аппаратов звучал в моих ушах даже тогда, когда я выходил из больницы. Засыпая, я часто слышал звук аппаратов и сжимание аппарата для искусственной вентиляции легких. Врачи долго не хотели пускать меня в палату, но моя ярость помогла мне. Побелевшие от испуга врачи отходили от моего кресла и открывали передо мной двери. Лечащий врач моего сына - Василий Сергеевич не обращал на меня внимание. Скорее всего, по причине моего отказа от Кузнецовой. Мой отец мельком заметил, что ей дали нового пациента. Мужчина или женщина - это меня не интересовало. Сегодня после больницы меня должен был забрать Ромка. Он жаждал моего общения, и причина столь ярой необходимости в этом мне была неизвестна. Я сидел в своем кресле около больницы и дожидался Павленко. Я наблюдал за проходящими мимо меня людьми и только минут через пятнадцать зацепил взглядом девушку. Мое тайное желание увидеть Кузнецову осуществилось. Виновница моей ненависти к миру сидела на лавочке. Она запрокинула голову назад. Вся ее поза говорила о масштабной усталости человека. Не торопясь я направился в ее сторону. Не знаю о чем с ней говорить, зачем к ней подходить. Оказалось, что она была с закрытыми глазами. Несколько минут я мог разглядывать ее, не боясь быть раскрытым. Ей бы отдохнуть - и цены бы ей не было. От сильного ветра она поежилась и сильнее завернулась в медицинский халат. Не думаю, что он принес ей много тепла. Минимальное ощущение защищенности от ветра, но никакого тепла. Ее стало заметно трясти. -Тебе не кажется, что пора идти в здание? - она испуганно раскрыла глаза и напряглась. -Максим? - ее голос дрожал. Плевать от волнения или от холода. -Максим. Она встала с лавочки. Ее руки были покрыты мурашками, а пальцы немного посинели. Она отвернулась от меня и пошла в сторону служебного входа в больницу. Медленно так, как будто оставляя мне выбор - окликать или нет. -Ты даже не спросишь меня, как Паша? - мой голос был наполнен сарказмом. Она пожала плечами и, не поворачиваясь ко мне, ответила, - Ты предупредил меня, чтобы я не приближалась к твоей семье, - что же у тебя голос такой тихий, Кузнецова. -И ты так просто согласилась? Теперь она повернулась ко мне. Господи, она спит вообще? Слишком бледная, слишком загнанная, слишком убита. Усталость со словом слишком. -Порой в жизни приходиться делать выбор, даже если ты не хочешь этого. Она не хотела моего ответа, поэтому повернулась обратно к больнице и уверенной походкой направилась ко входу. Я смотрел на то, как она медленно ступает в сторону больницы и снова боролся с желанием ее окликнуть. Что-то было в ней такого, что меня цепляло. Может быть, ее непоколебимая стойкость, которую она использовала, как защиту от всего мира. Посигналила машина и я обернулся в сторону больничных ворот. Около въезда стояла машина Павленко, а сам он приветливо махал мне рукой. Я улыбнулся. Ромка не меняется. *** Мы поехали в какой-то парк. Романтичное настроение друга мне было не понятно. Он предложил просто погулять по парку и подышать свежим воздухом. Если учитывать, что на улице стояла глубокая осень, и порой накрапывал дождик, то настроение такая погода поднять никак не могла. Первые тридцать минут Рома пытался обходить тему моего сына и больницы стороной. Он говорил о том, что Юлька, наконец, согласилась на его предложение и, что в июне следующего года у них свадьба. Говорил о том, что хочет поменять машину, но пока не может определиться, какую брать. Нес обычную жизненную чушь, которая сейчас мне была мало интересна. Если бы не проблемы в моей жизни, я бы обязательно спросил, как Юля могла на это согласиться, или посоветовал бы какую машину ему брать, но сейчас мне было все равно. Я разглядывал пробегающих мимо людей, спешащих жить, и пытался не вступить в разговор с другом. Ромка, скорее всего, заметил мою незаинтересованность и замолчал. Молчание длилось недолго. -Ты думаешь о сыне? Ожидая такого вопроса, я даже растерялся, когда понял о том, что в последнее время думаю чаще о Кузнецовой и моей ненависти к ней, чем о болезни сына. -Не совсем, - уклончиво ответил я. -О Вике? - и когда Рома стал столь проницателен?! Я кивнул. -Ты зря винишь ее во всех смертных грехах. Она не виновата в том, что хотела сделать как лучше. -Только не надо мне душещипательных оправдательных слов о том, насколько Кузнецова святая, и насколько я урод моральный. Она виновата в том, что не сказала мне правду сразу. Все. -Ты ненавидишь ее так, как будто она сама убивает твоего сына. А Рома прав. Сейчас он попал в самую точку. Кузнецовой достается за то, что все остальные ни хрена не делают для спасения моего сына. Она как девочка для битья получает самый сильный удар, а к врачам я попадаю уже более-менее успокоившийся и перебесившийся. Удивительный буфер в форме Кузнецовой. -Нам больше поговорить не о чем? - рассердившись, спросил я. Бесит меня, когда лезут ко мне в душу. -Разговаривать о моей жизни ты не хочешь, - пожал плечами Рома, - А в твоей жизни помимо ненависти ничего нет. Отличный разговор у нас получился. Финальная точка, которую поставил Рома, и была окончанием беседы. После его фразы мы не сказали друг другу больше ни слова. Он молча загрузил меня в машину, также молча довез до дома и, когда охрана посадила меня на кресло, молча уехал. Я не обижался на друга, наверное, только потому, что не понимал его поведения. Он так яростно решил защищать Кузнецову и не пытался даже выслушать мою точку зрения. Его реакция меня удивила и немного расстроила - все-таки Рома как был так и оставался моим лучшим другом. *** Вечером мне позвонили из больницы. Немецкие врачи, которых мы приглашали для диагностики, согласились провести операцию. Я был готов заплакать от переполнявшей меня радости. Неужели мой сын получил один шанс из ста? Я никогда не верил в чудо, но сейчас был готов с уверенностью сказать, что чудеса существуют и возможность спасения моего ребенка - это прямое доказательство этому. Поспешив сообщить отцу радостную новость, я направился в его кабинет. Он с угрюмым видом сидел за рабочим столом и просматривал какие-то документы. Когда я вкатился в его кабинет, он оторвался от бумаг, но потом снова стал рассматривать листки бумаги. -Максим, я немного занят, - отец все еще помнил о моем срыве и о моей ненависти, поэтому держался со мной холодно. Мы оба были упрямы и горды, поэтому налаживать отношения не стремился ни он, ни я. -Пашку будут оперировать. Послезавтра, - я вглядывался в него, пытаясь определить его реакцию. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах можно было увидеть огонек надежды, - Немецкие специалисты собрали свою команду и проведут операцию, а Василий Сергеевич будет наблюдать Пашку в постоперационный период. -Я рад, - я повернул кресло и хотел выйти из кабинета, когда отец проговорил, - Наверное, об этом чуде говорила Виктория. На секунду я остановился, а потом все-таки выехал из кабинета. Завтра меня ждет тренировка с новым специалистом, а потом заеду в больницу. *** Петр уставился в бумаги, которые держал в руках и пытался сдержать свои эмоции. Давая задание своему человеку найти информацию о Кузнецовой, он не ожидал что получит целый ворох подробностей личного характера. Просматривая бумаги, он то и дело отводил глаза в сторону и думал о том, что надо налить себе чего-нибудь покрепче. Его терпение лопнуло в тот момент, когда он дошел до медицинских выписок Виктории. На листах черным по белому был написан приговор. Приговор для любой женщины, которая знает свое высшее предназначение. Теперь Петру стала понятна любовь Вики к Павлику, ему стало понятно стремление Вики быть хорошим врачом. Он неожиданно для себя понял и то, почему она так относится к Максу и не хотела иметь ничего общего с семьей Морозовых. Он отложил от себя документы и встал с кресла. Почему-то ему было чертовски обидно за Вику. После того, что она сделала для их семьи он хотел, чтобы в ее жизни тоже наступило маленькое чудо. Если уж кто и был достоин счастья, то это была Вика в личной категории счастливых людей Петра Морозова. Он не думал, что времена заставят его быть столь чувственным к чужим проблемам, он не знал, что когда-нибудь наступит такой день, когда ему будет больно. Больно не за свою семью, а за человека, не носящего фамилию Морозов. *** Занятия дались мне тяжело. Тренер был безжалостен и не обращал никакого внимания на показатели сердца, о которых так много распиналась Кузнецова. Он гонял меня как подопытного крысенка, а я чувствовал, как бьется мое сердце. Гулкие удары отражались у меня в ушах, и я думал, что еще несколько минут, и я точно слягу на этом тренажере с инфарктом. Как там говорила Кузнецова - тахикардия? Да, я чувствую. Тренер гонял меня еще полчаса. Борис смотрел на меня с каким-то затаенным испугом, как будто каждое мгновение ждал, как я свалюсь замертво. Когда тренер показал ему жестом, чтобы он забирал меня, я с благодарностью посмотрел на Бориса и с легкостью опустился на кресло. Господи, как же приятно сесть. После тренировки с Викой, она делала мне массаж и ноги не болели так сильно. Сейчас после тренировок я не получал заслуженного массажа и ноги сводили жуткие судороги, которые действовали на все мое тело. Отдавало даже в голову. -Тяжело? - понимающе спросил Борис. -Бывало и похуже, - через зубы прошептал я. Он кивнул мне и повез меня в сторону лестницы. Медленно, с помощью Бориса, поднимаясь по лестнице, я снова вспомнил о массаже в исполнении Кузнецовой. Как бы я ненавидел ее и не винил в утаивании от меня правды, врач из нее получится золотой. Она ценит то, что делает и верит в себя и свою работу - не часто в наше время можно было такое встретить. Борис помог мне собраться, и мы решили не затягивать с посещением больницы. Завтра Павлику уже будут делать операцию. Меня тянуло в больницу посмотреть на него, просто потому что я не был уверен в завтрашнем дне. Я хотел надеяться на это и надеялся, но не верил. Такая легкая призрачная надежда помогала думать о том, что он выживет, но неверие все больше и больше убеждало меня в том, что шансов на самом деле не так много. В каких-то своих раздумьях и мыслях, я даже не заметил, как мы подъехали к больнице. Очнулся я только, когда Борис открыл для меня дверь. Он уже достал мое кресло и ждал, пока я соизволю выйти из машины. Неблагодарная у него работа. Я бы никогда не смог прислуживать совершенно посторонним мне людям и тем более пропадать вдали от дома сутками. Хотя, когда Лиза была жива, а я мог пропадать на работе по 18 часов, а она относилась к этому вполне спокойно. Тогда у нас уже появился сын, и все свое время она уделяла ему. Борис покатил меня в сторону больницы. У самого входа мы столкнулись с лечащим врачом моего сына. Василий Сергеевич был чем-то расстроен и совершенно не обратил на нас внимания. Он пошел к той самой скамейке, на которой я как-то нашел Вику и устало опустился на нее. Он сложил руки на коленях и немного согнулся на лавке. Казалось, что вся тяжесть мира неожиданно свалилась на его плечи и, что делать с этим грузом он не знал. Я глазами показал Борису в сторону Василия Сергеевича, и понимающий охранник медленно покатил кресло в ту сторону. Когда мы приблизились к лавке, Василий поднял голову. -Максим Петрович, я не думал, что вы сегодня приедете, - тихо проговорил он, - У вас сегодня занятия. -После занятий решил заехать к сыну. -Вы, наверное, замечательный отец, - тихий голос. -У вас что-то случилось? Что-то с Пашей? Василий Сергеевич поднял на меня взгляд, как будто оценивая, стоит ли мне отвечать. -От меня ушел лучший интерн этой больницы. Мы с Борисом переглянулись. -Ну так он еще вернется. Вы отличный врач и... -Она написала отказ от практики в этой больнице. Она? -Кузнецова? - Борис успел первым озвучить мысль, которая зародилась в моей голове. Василий Сергеевич кивнул.