Спасая тело, спасаю душу.

Проходили дни. Желтые листья уже давно опали, и пару раз даже выпадало некое подобие снега, а я только и успевал, что тренировать ноги, да ездить к сыну в больницу. Казалось, для меня нет важнее этих двух вещей. Благодаря упорным тренировкам и, скорее всего, моему упрямству, я быстро встал на ноги. Спустя три недели меня стала слушаться правая нога. Левая отказывалась двигаться, но плюнув на это обстоятельство, я отказался от инвалидного кресла и теперь, как настоящий аристократ расхаживал с тростью. Меня не заботило состояние дел на фирме, которую отец передал мне, и то что мои друзья постепенно начинают выстраивать жизнь без моего присутствия в ней. Я стал достаточно мерзким и неинтересным собеседником, и причин для этого было предостаточно. Для Авдеевых, которые почему-то решили начать культ личности Виктории Кузнецовой, не было ничего важнее того, чтобы в наших посиделках постоянно участвовала ненавистная мне особа. Увидев ее первый раз в ресторане, где должна была пройти наша встреча с друзьями, я сначала был готов взорвать весь мир, но успокоившись, понял, что из этой ситуации надо выжить максимум. Весь вечер я пытался разгадать новую личность Кузнецовой и понять, как зацепить ее сильнее. Ни одна попытка, которую я пытался предпринять за ужином, не увенчалась успехом. Добрая душа Авдеева постоянно сдерживала правильный порыв Кузнецовой выбежать из ресторана и убраться к черту от моих друзей. Она сжимала ее руку так сильно, что казалось, у Кузнецовой на утро будут синяки. Она уводила ее в сторону от моих шуток и неприятных тем и всегда начинала что-то нейтральное, не касающееся нашей прошлой жизни. Будущая семья Павленко держала нейтралитет. Юля, правда, общалась со мной также как и всегда – она единственная могла разговаривать со мной на равных, не боясь осадить в случае чего. Рома же выбрал позицию наблюдателя. Он пытался сглаживать совсем острые углы, но в открытую принимать чью-то сторону он, судя по всему, не собирался. Единственным моим спасением от безысходности и одиночества стал сын. Он заметно шел на поправку, и я надеялся, что очень скоро смогу забрать его домой. Вчера он рассказал мне, что к нему приходит фея. Она рассказывает ему сказки и целует на ночь. От одиночества мой сын стал представлять, что сиделка – это фея. Я не представлял, как объясню моему сыну, что мамы больше нет. Как рассказать ребенку то, что сам осознал только недавно. Я сам только несколько дней назад перестал думать о том, что есть хоть какая-то возможность, что Лиза жива. Я надеялся, что по каким-то причинам от меня скрыли ее спасение, как и спасение сына. Но проходили дни и моя надежда угасала. Нет возможности спасения для нее, как нет и возможности того, что все будет как прежде. *** Я остановился перед входом в больничный корпус и закурил сигарету. Погода сегодня оставляла желать лучшего и если бы не теплая дубленка, я бы не выстоял на улице и двух минут. Серые тучи полностью закрывали небосвод, и противный холодный ветер продирал до озноба. Я ненавидел переходные сезоны, такие как осень и весна – никогда не знаешь, какая погода будет через пять минут. Эта больница давно перестала приносить мне боль и грусть. Мой сын шел на поправку, и я был благодарен людям, которые поспособствовали этому. Немецкие врачи, уехавшие практические сразу же после операции, оставили моего ребенка на попечение Василию Сергеевичу. Я был доволен таким лечащим врачом для моего сына. Он был, наверное, самым компетентным человеком во всей больнице и знал, что делает. После той встречи около больницы, Василий Сергеевич больше не пытался заговорить со мной. Он всегда общался со мной только по поводу ребенка и при этом позволял себе только официальный тон. Наверное, в этой больнице не было ни одного человека, который бы не заметил изменений, произошедших в всегда веселом и очень общительном враче. Теперь его невозможно было увидеть в коридорах больницы, как обычно прогуливаясь, он всегда сидел в ординаторской и мог воспринимать разговоры только на профессиональные темы. Я не поверить в то, что Василий Сергеевич мог так сильно измениться из-за ухода Кузнецовой. Что такого находят в ней люди, что из-за нее готовы бросить свои привычные устои? Когда я шел по коридорам, медсестры испуганно смотрели на меня и прятали глаза. Одна из них даже осмелилась подойти ко мне и промямлить что-то напоминающее «Мы не знаем, что случилось». Одна эта фраза заставила меня, превозмогая боль в ноге, быстрее пойти в сторону палаты. Стук трости о пол неприятно разрезал тихое пространство. Ворвавшись в палату моего сына, я, наконец, понял, чего боялся больше всего. Момента, когда увижу на щеках моего сына слезы. Это было моим первородным страхом, который пугал меня по ночам, посылая мне картинки того, как я словно маленький ребенок, который не может связать двух слов, оправдываюсь перед своим сыном за то, что не смог уберечь его маму от смерти. Пашка плакал как-то слишком по-взрослому и по-мужски. Он глотал слезы и бесшумно рыдал, как будто сейчас ему было не четыре годика, а лет двадцать и ему сказали о том, что мужчины не плачут. Когда он посмотрел на меня, я понял, что такое быть отцом. Мой отец не объяснил мне того, что делать, когда твой сын плачет, что сказать ему, когда он задает вопросы, на которые у меня нет ответа. Мой отец отпустил меня в мир взрослой жизни, на прощание громко хлопнув дверью, а я воспринял это как веру в меня. Мне казалось, что я все смогу, что я взрослый и все дороги открыты передо мной. Я считал, что воспитать ребенка легко, но при этом впадал в ступор каждый раз, когда Лиза оставляла меня с ним наедине. Я выбрал позицию отца, такую же как Петр в свое время, я задаривал подарками и при любой возможности скидывал ребенка на маму. Мне больше нравилось играть с ребенком, чем ругать его за то, что он сделал что-то неправильно. Я подлетел к сыну и попытался обнять его. Пашка вывернулся и обиженно надул губы. Слезы, не переставая, текли по его лицу. Оставив попытки прижать к себе сына, я опустился на стул рядом с койкой. -Паш, что случилось? – мой голос выдавал волнение, которое было в моей душе. Он громко всхлипывал и растерял все самообладание, которое показывал в начале. -Тебе больно? – он быстро замотал головой, - Тебя кто-то обидел? – он подумал, но потом снова отрицательно покачал головой, - Ты скучаешь по маме? – я решил задать самый главный вопрос. Паша на миг прекратил свою истерику, и посмотрел на меня. Он глядел на меня, а в его глазах был испуг. Детский страх больше никогда не увидеть своих родителей. Я помнил, как сам в детстве часто пугался, когда отец уезжал в командировки. Мне казалось, что как только за отцом закроется дверь, его сожрет какой-нибудь монстр или его навсегда заберут от меня. -Я плохой мальчик, - дрожащим голосом начал Пашка, - Я скучаю по фее больше чем по маме. Я плохой и поэтому она больше не приходит ко мне. Так, мой сын все-таки верит в то, что девушка или женщина, приходящая к нему фея. -Малыш, она не фея, - осторожно начал я. -Нет, фея, - мой сын упрямо сжал кулачки. Черты его лица заострились, так всегда бывало, когда он начинал злиться, - Она красивая и добрая. -Твоя мама тоже была красивой и доброй, но она не была феей. -Моя мама ушла от меня, поэтому она не добрая, - я снова увидел, как в глазах моего сына собираются слезы. Этот разговор необходимо остановить. -Хорошо, сынок, я постараюсь отыскать твою фею, - примирительно начал я. -Взрослые не могу видеть фей, - упрямо заявил Пашка и отвернулся. Через несколько секунд я снова услышал всхлипы. Я притащу эту чертову фею к моему сыну, даже если мне придется тянуть ее сюда за волосы! Я встал со стула. Пашка никак не отреагировал на мое прощание и даже не повернулся в мою сторону. Он был поглощен своим персональным горем и в душе я был счастлив, что его истерика вызвана не потерей мамы, а феей. Фею проще найти, она не мертва. *** В сестринскую я зашел с видом победителя, распахнув дверь так, что она ударилась о стену. Медсестры испуганно вздрогнули и вскочили со своих мест. Я злорадно усмехнулся. -Здравствуйте, дамы, - мой голос был пропитан желчью, - Могу я поинтересоваться, кто из вас приходит к моему сыну? Из толпы вышла женщина лет 45. У моего сына большие проблемы со вкусом, если он считает ее красивой. -Я ухаживаю за вашим сыном, - немного срывающимся голосом произнесла она. -Отлично. А теперь объясните мне, почему вы перестали к нему приходить? – я был практически в двух шагах от нее. Наверное, мой вид сейчас был устрашающим, потому что с каждым моим шагом в ее сторону, казалось, что она сжимается все больше и больше. -Я прихожу к вашему сыну каждый день по два раза, - она удивленно раскрыла глаза. Теперь пришла моя очередь удивляться. Кто еще мог исполнить роль прекрасной феи? Дашку и Юлю Паша знал, поэтому никогда бы не принял их за фей. Оглядев персонал больницы, я с уверенностью мог бы сказать, что никто из них на роль феи не подходит. Я повернулся в сторону старшей медсестры. Вероника стояла чуть дальше всех остальных и смотрела на меня без страха и роптания. Я двинулся в ее сторону. -Вероника, не хотите ли вы мне сказать, кому еще разрешен доступ к моему сыну? Или кому не разрешен, а он все равно проходит? Она смотрела на меня прямо. Не пыталась прятать глаза или улыбаться, за одно это ей можно было бы поставить памятник. -К вашему сыну разрешено приходить вам, вашему отцу и его лечащему врачу, - отчеканила она, совершенно холодным ровным голосом. Любая другая медсестра, находящаяся здесь, могла бы позавидовать выдержке своей наставницы. -Вы уверены, что к нему не приходит кто-то посторонний? -К нему больше никто не приходит, - с уверенностью сказала она, а потом посмотрела мне в глаза. Это было ее ошибкой, потому что не смотря ни на что, ее глаза врать не умели. Вероника прекрасно знала, кто к нему приходит и, самое главное, что и я понял, кто к нему приходит. -Ну раз, мы все выяснили, то все свободны, - я посмотрел на медсестер, - ваши пациенты ждут вас. А вы, - я посмотрел на Веронику, - передайте своей подруге, что негоже феям бросать тех, кто в них нуждается. *** Из больницы я вышел в прекрасном расположении духа. Я прекрасно знал, что не пройдет и пяти минут после моего ухода, как Вероника позвонит Кузнецовой, а та вечером примчится в больницу к Паше. Мне был неприятен сам факт того, что Кузнецова является спасением для моего сына, но поделать с этим ничего не мог. Она без спроса влезла в мою семью, успела перетащить на свою сторону моего ребенка, а теперь сама решила уйти от всего этого. Нет. Слезы моего сына слишком дорого стоят и скоро Кузнецова убедиться в этом. Я набрал номер отца. Наши, казалось бы, наладившееся отношения снова превратились в режим холодной войны. За завтраком, который отец всегда считал основным семейным приемом пищи, мы не разговаривали. Бывали дни, когда отец даже не смотрел в мою сторону. Такого отношения к себе я, может быть, и заслужил, но не понимал. -Да, - рявкнул мой отец в трубку, - Максим, говори быстрее, у меня встреча через пять минут? -Ты знаешь, кто подрабатывает феей у нашего сына? – с усмешкой спросил я, -Твоя любимица – Виктория Кузнецова. Ты счастлив? -С чего я должен быть счастлив? -Ты же так хотел, чтобы эта девушка, как можно больше наследила в нашей семье, - зло проговорил я, - Сначала ты хотел сделать так, чтобы я был всю жизнь благодарен ей за свое спасение – тебе это не удалось. Причем по твоей же вине. Если бы не твой обман, в конечном счете я бы наверное носил бы ее на руках от радости. Потом, ты пытался оставить ее в больнице, чтобы она волей-неволей следила за Пашей, но тут вмешался я. А теперь Кузнецова взяла и всех перехитрила. Она теперь фея. Фея, твою мать! Я засмеялся в трубку, чем скорее всего, добил отца. -Заткни свой рот! Я надеялся, что Лиза все-таки внесла более значимые изменения в твой характер, но ошибся. Магия твоей жены длилась только, пока она была жива. Я не хочу и не буду слушать твои стенания по поводу того, что Кузнецова нам помогает. Я вообще больше не хочу слышать ее имя из твоих уст, понял меня? – я промолчал, - Макс, ты понял меня? -Да, понял-понял, - нехотя произнес я. -И запомни, сынок. Каждый в этой жизни получает то, чего он достоин. И все отобранное вернется тебе старицей.