Спасая тело, спасаю душу.

За эти два месяца я поняла, что означает отчаяние. Мой мозг разрывали противоречия. Появилось желание сбежать. Мне не хотелось видеть ни Макса, ни Пашку, ни кого-либо еще. В этой тьме, куда меня все больше и больше загоняли слова врачей о том, что они не могут мне помочь, не было ни капли света. Там не было даже малейшей надежды. Полная стопроцентная апатия. Казалось, что я не жила, а существовала. Не понимаю, как Макс терпит меня до сих пор. Морозов старший снова решил помогать своему сыну выстраивать новую жизнь. Сначала Максим не верил в его искренность, но потом кажется смерился. У него не оставалось выбора – Петр был одним из уважаемых людей Москвы и благодаря его связям мы могли найти выход из нашей ситуации. Хотя мне уже кажется, что выхода из нее не существует. Каждый день в точности похож на предыдущий – мы звоним в клинику, записываемся на прием, я сдаю анализы, а потом мне говорят, что шансов ноль. Сегодня мы ездили в Центр Материнства. Нам обещали помочь. Господи, если бы хоть кто-нибудь на планете знал, как сильно я хочу ребенка. Как сильно его хочет Максим. С каждым днем решимость свернуть горы, но добиться своего, гаснет в его глазах. Я вижу, как в его голове с каждым разом все отчетливее проявляется мысль о том, что он сделал ставку не на ту девушку. И я его понимаю. Понимаю, но если он решит уйти, скорее всего, сойду с ума. *** Я не пошла провожать Максима на работу. Вообще не встала даже с кровати, чтобы приготовить ему завтрак. У меня не было ни сил, ни настроения разговаривать с кем-либо. Дашка строчит гневные сообщения на протяжении трех дней, а я вечно скидываю ее входящий звонок. Это не эгоизм и уж тем более неприязнь – я просто устала. Говорить о том, что я никчемна как женщина девушке, которая беременна – это убивает. Да, Дарья Авдеева беременна. Это был еще один удар, после которого я пролежала в комнате для гостей три дня. Я не подпускала к себе даже Макса. Ближе к пяти вечера я все-таки решила выбраться из спальни и приготовить ужин. Все эти семейные сборища, веселые прогулки стали не для меня. Я не могла сохранить свой рассудок в норме, когда ко мне на руки забирался Пашка. Этот ребенок, который за несколько месяцев стал мне практически родным, сейчас был для меня живым напоминанием о том, чего я лишилась. Я любила Пашку, но не могла перебороть свой больной разум, который вторил мне о том, что этот ребенок не мой. Отбивая мясо и щедро посыпая его специями, я думала о том, что для равноправия этой семье нужна девочка. Забавная малышка, которая должна стать просто королевой красоты с таким-то папой. Она будет ходить по дому, как принцесса и указывать своим мужчинам, а те должны будут выполнять любой ее каприз. Хотя нет, я выстроила образ капризной особы, которая вырастет в противную девочку. Наследница Морозовых должна иметь разум своего дедушки и привлекательность своего отца и тогда она свернет горы. Я приступила к приготовлению салат и совершенно отвлеклась от самого процесса. В мыслях о дочке я забыла о том, что в моей руке нож. Одно неосторожное движение и я обрезалась. -Черт! – сдавленно простонала я. Порез был достаточно глубоким. Из раны, не переставая, текла кровь. Хорошо, что здесь не было Пашки – он не переносил вида крови. Я же не переносила запах. Меня стало мутить. -Где в этом чертовом доме аптечка? – я сорвалась и закричала. -Она во втором ящике слева, - спокойный голос позади меня, заставил меня вздрогнуть. Я медленно развернулась и увидела Петра Алексеевича. Он стоял у входа в кухню, сложив руки на груди. -Спасибо, - растерянно произнесла я и полезла в ящик за аптечкой. Раскопав бинт, я сорвала зубами обертку и стала заматывать палец. -Помочь? – и снова спокойный тон. -Справлюсь. Я замотала палец и попыталась унять стук сердца. От простого пореза мое сердце не могло запустить такую гонку, тогда что это? Предчувствие скорой беды? -Ты обработала рану так, как будто никогда не училась в меде, - с легкой иронией произнес Петр Алексеевич. Он подошел ко мне и с силой потянул на себя мою руку. Я с замиранием смотрела на него и не могла сказать слов сопротивления. Морозов старший обладал просто гипнотическим талантом заставлять людей смотреть за его действиями, раскрыв рты. Размотав бинт, он осмотрел ранку. За руку потянул меня к раковине. Включив сильный напор холодной воды, он засунул мою руку по воду. Я ахнула от ощущения ледяного потока на своей коже, я ахнула. -Терпи, - с улыбкой сказал Петр, - Лучший способ остановить кровь засунуть рану под холодную воду, - осмотрев под струей воды мой палец, он выключил воду, - Теперь руку вверх и стой так минут двадцать. -А салат? – тихо спросила я. -Говори, что резать, - Петр снял пиджак и закатал рукава рубашки. -Часы снимите. С улыбкой, которую я никогда до этого не видела на лице Морозова старшего, он послушно снял часы и положил их на стол, - С тобой не забалуешь. Спустя двадцать минут кровь остановилась окончательно, а салат был не только готов, но и заправлен. Впервые за все время совместного проживания с отцом Макса, я смогла не только нормально общаться с ним, но и не чувствовать в себе волны злобы и ярости, которые обычно накрывали меня с головой, когда я общалась с ним. -Когда Макс был маленьким, мы поехали в Париж. Там французский Дисней-Лэнд. Тогда деток на входе встречали Мини и Микки Маус, а позади них стоял Дональд Дак. До этого Макса покусали гуси, когда мы ездили на ферму, - Петр повернулся ко мне, - Представь себе удивления Дональда, когда к нему подлетел маленький мальчик и крича на непонятном языке, стал избивать его. Я засмеялась, - А что он кричал то? -Гуси! Тут я засмеялась еще больше. Представив картину того, как маленький Макс избивает Дональда Дака, удержаться было практически невозможно. Именно в состоянии безудержного веселья нас застал Макс. Он вошел в кухню стремительно, как будто разрезая пространство и остановился, как вкопанный, когда услышал наш смех. Удивленно смотря то на отца, то на меня, он вопросительно поднял бровь. Я подошла к нему и, опустив руки на его плечи, я прошептала ему, - Какой плохой мальчик избил Дональда Дака? Он усмехнулся и через мое плечо посмотрел на отца, - Болтун находка для шпиона, не слышал такое? Петр пожал плечами и как ни в чем не бывало продолжил следить за жаркой мяса. Я продолжила свой шепот, - Фея перестанет рассказывать сказки на ночь такому плохому мальчику. -Обещаю исправиться, - прошептал мне в ответ Макс и поцеловал меня. Да, его поцелуи – это то, что помогает мне не сдаваться. Я люблю его. *** На следующее утро Максим остался дома. Он оставался дома каждый раз, когда мы ожидали звонка из клиники. Максим выплачивал клинике достаточно денег для того, чтобы результаты анализов появлялись в кратчайшие сроки. Я не представляла какой кошмар переживают другие бездетные пары, которые не в состоянии заплатить столько денег и, которые обречены месяцами ждать ответа от врачей. Почему наша медицина столь жестока? Почему наш мир столь несправедлив? Каждое такое утро было мрачным априори. Светило ли на улице солнце, шел ли дождь – день был ужасен. Порой мы даже не разговаривали с Максом. Пашка не понимал наше настроение и пытался нас расшевелить. Максим тактично отводил от меня сына, за что я ему была бесконечно благодарна. Зеленый чай с мятой стал моим помощником. Закутавшись в тяжелый шотландский плед, сжимая в руках чашку чая, я безотрывно наблюдала за движением стрелки на настенных часах в гостиной и пыталась заставить время идти быстрее. Прошло две минуты и гостиная наполнилась громким криком Пашки, который восседая на плечах у отца, пел какую-то детскую песенку, смешно переворачивая слова. -Я сейчас сойду с ума, - тихо пробормотала я. Пашка закричал еще громче. Отложив в сторону чашку, я сжала виски и зажмурилась. От его крика я выходила из себя, балансирую на грани раздражения и злобы. -Паша, прошу тебя, тише, - спокойно произнесла я. Никакой реакции от ребенка не было. Он как кричал так и кричит. -Паша, пожалуйста, тише, - громче произнесла я. Максим посмотрел на меня, изучая мое состояние. Он попытался угомонить ребенка, но Пашка вошел в раж и совершенно не хотел заканчивать игры. -Паша! – я вышла из себя, - Можно вести себя тише? Мой громкий крик, как мне кажется был слышен даже на соседнем участке. Я заметила как быстро меняется выражение лица у Павлика. Как опускаются его губки, как наливаются блеском его глаза, как он медленно опускается с плеч отца, который предпочитал, судя по всему, смотреть за спектаклем со стороны. Сквозь громкие всхлипы, пробивающейся истерики, Паша шептал слова, которые убивали меня, - Я думал, ты моя мама. Я думал, что ты любишь меня. Последний раз всхлипнув, Павлик побежал по лестнице на второй этаж. Спотыкаясь на ступеньках, размазывая одной рукой слезы, возможно мой единственный ребенок убегал от меня. От моей злобы, от моей несостоятельности, как матери. Я перевела взгляд на Максима. Он смотрел прямо в меня. Его взгляд был холоден и мрачен. Я понимала его эмоции и уже заранее простила ему все его слова, которые он скажет мне. -Ты не должна орать на моего сына, - холодно сказал Максим. -Прости, я… -Никогда ты не должна орать на моего сына, - снова повторил он. Я замолчала. Любая фраза, которую я сейчас произнесу, будет неважна. Я обидела его сына. Сорвалась на ребенка из-за своего состояния. Почему-то мне в голову не пришло, что Максим должен понимать хотя бы часть моего состояния. -Я поняла. Я встала с кресла и пошла в сторону лестницы. Я должна исправить отношения с Пашей. Я должна попросить прощения. Обернувшись к Максиму, я сказала то, что давно должна была сказать. -Твой сын всегда будет на первом месте, - не вопрос, утверждение. Максим пожал плечами, - За неимением большего, - лучше бы он молчал. Просто заткнулся. *** Я зашла в детскую. Здесь как всегда царил порядок – Пашка был очаровательно аккуратным ребенком. В большом книжном шкафу, книги стояли по алфавиту. Естественно, их так расставил не Паша, но он замечательно сохранял порядок. -Зачем ты пришла? – из большого свертка одеял донесся детский, изломанный слезами, голос. Я встала на колени перед кроватью. -Паш, я хочу попросить прощения. Я не хотела кричать на тебя, - мой голос звучал жалко, а слова были глупыми, - Я хотела стать идеальной мамой для тебя, - слезы стали собираться в уголке глаз, - Я очень этого хотела. Я понимаю, что никогда не смогу заменить твою маму, но я хотела создать для тебя новый дом, где ты будешь чувствовать себя любимым сыном. Сверток стал шевелиться и спустя секунду, я увидела голову Пашки. Его заплаканные глаза прожигали меня насквозь. -Помнишь, ты много раз говорил мне, что тебе скучно одному в таком большом доме. Мы с папой хотим подарить тебе братика или сестренку, - я решила выложить ему все карты, так будет лучше, - но, кажется, у нас ничего не получится. -Почему? – тихий вопрос Паши, - Он не хочет приходить ко мне? Я улыбнулась и провела рукой по волосам Пашки, - Нет, просто кто-то считает, что я не достойна стать мамой, - я разрыдалась в голос. Пашка вылез из одеял и прижался ко мне. Я обняла его и, уткнувшись в макушку Пашке, расплакалась еще сильнее. Он провел маленькой ладошкой по моей спине и, дотянувшись до моего уха, прошептал, - Ты достойна. Ты моя мама. Я немного отодвинула его от себя и заглянула в глаза. Мы оба были заплаканными, растрепанными и при этом совершенно искренними. -Я люблю тебя, мой малыш. И всегда буду. Этот ребенок мое спасение. И даже если у меня никогда не будет своего ребенка, я все равно буду мама. Только для него. Идиллию единения душ нарушил Максим. Он ворвался в детскую, испугав нас с Пашкой. -Вик, звонили из клиники, просят завтра приехать, - его голос сбился от бега, но все равно звучал, как гром среди ясного неба. Для себя я уже поняла, что завтра последний раз – либо да, либо нет. Больше я не стану подвергать свою семью таким испытаниям и гневу. Пашка наш сын и, если так хочет Бог, то он будет единственным.