Do Not Drop The Soap

Подходя к корпусу, в котором находилась столовая с нашим обедом, Мэтт пытался вспомнить две вещи. Первая — это сегодняшний день недели, а вторая — блюдо дня. Ему не везло по всем фронтам. Я напомнил, что через сорок пять секунд мы зайдем внутрь и получим ответы на все вопросы, но Мэтт упорно качал головой, шикая на меня. — Это как игра, Дом, — настаивал он. — Если я не вспомню, это будет мучить меня до конца дня. Погоди, стой здесь. — Мэтт — дверь — мы уже здесь. Еда прямо за дверью. — Ты меня отвлекаешь. Две секунды. Ну же. Так, картошки сегодня точно нет, я знаю, так что, я уже на полпути к разгадке. И это не пирог. Пироги у нас по средам, и они мне нравятся. А зная мою везучесть, сегодня точно не среда. — Твоя способность логически мыслить поражает до глубины души, серьезно. — Спасибо. Учитывая это, сегодня, скорее всего, и не Субботняя Паста. Субботы, чувак. Субботы — это ебаный Священный Грааль среди дней недели. А вот пятницы — наоборот- Я смотрел на то, как Мэтт болтает сам с собой еще где-то минуту, и слабо улыбнулся. Интересно, он всегда был таким чудиком, или это с ним сделала тюрьма? Хотя, учитывая историю про зет, тюрьма была ни при чем. Неудивительно, что охранники звали его «психом». С сокамерником мне не могло повезти больше, правда. Боже, мне нужно перестать думать о таких вещах. Я определенно не собирался признаваться в этом тому, в кого я втрескался. Потому что это было не так. Вот блядство, эта несуществующая влюбленность. — Давай уже поедим, — заявил Мэтт, резко махнув рукой в воздухе (универсальный жест, означающий «пошло все нахуй, я сдаюсь»). — Так и не вспомнил? — я открыл перед ним дверь. — Не-а. И, полагаю, ты даже не слушал, о чем я тут говорил. — Ага, прости, я перестал еще после твоего замечания о пирогах. — Да ладно, чувак, не парься. Блять, сегодня Понедельниковый Супец. Я знал. Видишь, остатки Воскресного Жаркого, — они перемешивают их в блендере и готовят суп, так экономнее. Мы протиснулись через ряды заполненных столов к окошку, где выдавали еду — там стоял целый бак с какой-то коричневой субстанцией, которую разливали по пластиковым чашкам. Коричневая субстанция выплескивалась через край и капала на пол. — Выше нос, Дом, — услышал я рядом с собой. — На вкус не так уж и плохо, особенно если добавить перца — только перчить нужно очень- — Эй, мудак. Есть одна любопытная способность человека, заключающаяся в том, что ты почти всегда можешь понять, что кто-то говорит с тобой, даже если этот человек был незнакомцем и не назвал тебя по имени. Такое можно встретить в поезде или в супермаркете. Один голос выбивается из толпы, и ты мгновенно понимаешь, что он обращен к тебе. К несчастью, сегодня один из таких дней. Я медленно обернулся. — Аллен, угомонись. Это Доминик, — перебил Мэтт, обращаясь к лысеющему мускулистому мужчине, сидевшему за столиком позади нас. Я мысленно поблагодарил его несколько десятков раз. Слова не могли выразить то, как сильно я не жаждал общаться хоть с кем-то из людей в этом здании, а этот мужчина в частности выглядел так, будто хотел вытереть моими внутренностями остатки супа в своей тарелке. — Тебя никто не спрашивал, педик, — плюнул он. На нас начали смотреть другие заключенные. Он повернулся ко мне, и остальные пары глаз устремились на меня. — Доминик, значит? Миленько. Вокруг послышались усмешки. Я так бы хотел сейчас быть тарелкой супа. Или ложкой. — Так что, Доминик, в чем дело? Он тебе платит? Больше смеха. И еще я заметил, что в то время, как Мэтт принимал оскорбления даже не моргнув, услышав эти слова Аллена он вздрогнул. Чуть-чуть, еле заметно. Удушающее давление, вызванное точно сказанными словами, было невыносимо, а в моей голове не было ни одной мысли. Легкий толчок в поясницу, и я услышал, как Мэтт пробормотал «шевелись и забей на них». Аллен широко улыбнулся и встал, подходя на два шага ближе. Я попытался вспомнить, что написал в своем завещании. В столовой стало слишком тихо. — Доминик, ты, блять, отвечать должен, когда я задаю вопросы. Ну конечно. Как грубо с моей стороны. Черт, как бы я хотел обладать стальными яйцами, чтобы ответить что-то саркастичное прямо в его лицо. — Нет, Аллен, он мне не платит, — я выдохнул, хотя, был уверен, что мой голос дрожал от нервов. Его лицо расплылось в улыбке. — Серьезно?! Ты позволяешь ему трахать себя задаром? Боже, Доминик, у тебя ведь должны быть хоть какие-то принципы. Я почувствовал, что, возможно, сказал что-то не то. Смех эхом разносился по столовой, кто-то выкрикивал ругательства. Большинство из них были о нашей с Мэттом внешности, длине членов и соотношении установленных мной цен и сексуальных навыков. Я зажмурился и прислонился спиной к стене, с глухим стуком ударяясь об облупленную штукатурку. — Я могу провернуть один крутой фокус с ложкой, — раздался тихий голос Мэтта среди криков. — Я могу засунуть один конец в ухо, поскрести и типа зачерпнуть мозг, ну, знаешь, это чтобы избежать неловких ситуаций. Это прикольно, хочешь я и тебя научу? Я открыл один глаз, встречаясь с его взглядом: — Пожалуйста. Аллен подошел еще ближе — так близко, что можно было легко отбить ему пять, если бы у меня возникло подобное желание. Но его внимание было приковано к Мэтту. Мы уже стояли в самом начале очереди, что дало мне возможность пихнуть две пустых чашки в окошко. Чем скорее их наполнят, тем быстрее мы сможем убраться отсюда. Когда я обернулся, Аллен врезал кулаками по стене так, что его руки оказались по обе стороны от головы Мэтта, заключая того в ловушку. Они стояли нос к носу. Взгляд Мэтта не отражал никаких эмоций, но его руки бешено тряслись. — Мелкий ты говнюк, — голос Аллена был больше похож на шипение, — он ведь не в курсе, да? И когда же ты собирался рассказать? — Мэтт зажмурился, хмурясь. — Слушай, сейчас самое время, чтобы рассказать ему. О том, какой ты к хренам собачьим извращенец. Ну же, иди, расскажи ему о том, как ты любишь сосать член, как ты любишь, когда в тебя всаживают по самые яйца. Как ты, блять, умолял меня об этом в тот раз, когда я оттрахал тебя в душевой, хоть твоя задница и была в плачевном, мать его, состоянии. Расскажи ему, как- — Так, это все, конечно, очень романтично, — прервал я Аллена, забирая две тарелки супа, — но ты правда не в его вкусе. А еще, у меня есть суп. Мэтт? Я развернулся и быстро пошел прочь, молясь всем богам, в которых я не верил, чтобы Мэтту удалось выскользнуть из хватки Аллена и догнать меня. Я уже жалел о своем охуенно остроумном ответе. Боже, это было глупо. Я не знал, что еще бы мог сделать в такой ситуации, и, по ходу, это сработало, но я на сто процентов уверен, что только что занес себя в список всех до единого сидящих здесь как человека, которому нужно набить морду. Глупый, глупый Дом, со своим глупым, глупым ртом. Я почти подошел к двери, когда рядом появился Мэтт. — Мэ- — Иди, иди, давай. Все нормально, просто иди. Он открыл мне дверь (учитывая, что мои дрожащие руки в данный момент довольно впечатляюще удерживали две наполненных супом чашки), и мы вышли на свежий прохладный воздух. Молча, мы дошли до наших ступеней в том тихом дворике. Я сел и передал Мэтту его тарелку. И только потом понял, что- — Вот же ебаное дерьмо, я забыл ложки. — Ну мать твою… Мы оба глянули на чашки, потом друг на друга. Потом опять на чашки. — Господи боже, так, все будет окей. Так, — я поднес чашку к губам. Не так уж и сложно. – Вот, держи ее под таким углом. После долгой неразберихи, включающей в себя, куда надо деть пальцы («Возле губ? Напротив лица? А ладонь? Держать ею дно? Это как гребанная… катапульта!»), мы принялись в тишине отпивать горячую жидкость, ежась от холода. Когда начинал дуть ветер, становилось чертовски холодно. Думаю, скоро мы привыкнем есть на улице. — Мне правда жаль, — начал Мэтт, доев суп. — Мне так жаль, я должен был тебя предупредить. Иногда они ведут себя так. Прости, я не думал, что- — Мэтт, Мэтт, все в порядке, — настаивал я, затыкая его. — Не волнуйся об этом. — Блять, конечно я буду волноваться, — огрызнулся Мэтт, — тебе не стоило об этом узнавать. Это не… это не было хорошо. Я посмотрел на него. Мэтт смотрел на линию горизонта, на длинную дорогу, что лежала между двумя грязными полями и вела прочь от этой тюрьмы. На его бледном лице застыло выражение беспокойства и задумчивости, под глазами залегли тени, а руки опять дрожали. Небо за ним было холодным, заполненным серыми облаками — слишком слабыми, чтобы пошел дождь, и слишком плотными, чтобы выглянуло солнце — оно словно оцепенело в каком-то промежуточном состоянии. Холодный ветер взъерошил темные, мягкие пряди его волос, взлохмачивая их еще сильнее. По его телу прошлась небольшая дрожь. И тогда я понял, как сильно хотел его поцеловать. Я хотел наклониться ближе и провести рукой по его лицу, от скулы до подбородка, и нежно огладить кожу большим пальцем. Я бы поймал его губы собственными, и воздух вокруг нас останется сухим и морозным, но его рот будет теплым и влажным. И, скорее всего, от него будет пахнуть супом, но я этого не замечу, потому что мне будет плевать. Я бы покрыл поцелуями его лицо – лоб, щеки, нос, веки — и притянул бы его ближе к себе, крепко обнимая, чтобы он ощутил вес еще одного живого, дышащего тела в этом унылом и стерильном аду, которому пришлось стать моим домом. Я бы позволил ему зарыться лицом в мои волосы, и я бы поглаживал его спину, говоря все те замечательные вещи, которые я о нем думаю, и по нашей коже пробегут стада мурашек, только уже от восторга, а не от холода. Вместо этого, я глянул себе под ноги, удерживая в руках уже пустую, но еще теплую чашку из-под супа. — Все было не так, как он сказал, — внезапно произнес Мэтт. — У него есть другая версия этой сказочки, которую он постоянно рассказывает другим парням. Та, которую ты слышал, — я мог слышать вынужденные нотки безразличия в его голосе. — Но это произошло? — Да. Да, это произошло. Это не было… взаимно или еще как-то, — плюнул он, и я почувствовал, как его самообладание начало трещать по швам. — Это было просто… Я просто не был достаточно осторожен. Эта душевая, чувак, — Мэтт откашлялся и рассмеялся одновременно. — Ебаная ловушка. — Хочешь об этом поговорить? — Не-а. — Хорошо, но только скажи, когда захочешь, ладно? Если будешь глушить в себе депрессию, то, не знаю… ступишь на скользкую дорожку и сядешь в тюрьму. — Ты просто дохуя весельчак, знаешь, я чуть не лопнул со смеха. — Сарказм тебе не идет, Мэттью. Мы снова улыбались. Уже. Я не мог удержаться: Мэтт всегда улыбался от того, что я говорил, а его улыбки были такими заразительными. — Ладно, давай серьезно. Вообще-то, я бисексуал и- — я пытался сказать это как запоздалую мысль, совершенно случайно вытекающую из начала предложения, хоть она ей явно не была, — и мы должны присматривать друг за другом, хорошо? Он серьезно кивнул, наши глаза встретились. Серьезный кивок. Такой кивок иногда говорит куда больше, чем куча каких-то слов.