Do Not Drop The Soap

Остаток дня прошел на удивление быстро. Я этого совсем не хотел. Меня всего переполняло чувство страха от осознания того, что наша стычка в столовой может повториться и за ужином. Я начал сканировать группы заключенных, снующих туда-сюда по двору, на наличие выдающейся и широкой фигуры Аллена. Я начал оборачиваться на каждом шагу, а еще даже суток не прошло. Возможно, именно эта тревога за свою шкуру и гнала время с устрашающей скоростью. Мэтт настоял на том, чтобы мы посидели на ступенях, несмотря на то, что я хотел вернуться в камеру. Там, по крайней мере, было хотя бы три стены. — Ох, Дом, — он покачал головой, — видишь ли, совсем скоро ты больше не захочешь видеть камеру, — Мэтт оперся на локти и посмотрел в сторону горизонта. Он часто это делал. Я проследил взглядом за тем, куда он посмотрел, и цинично вскинул бровь. — Мэтт, дружище, это же ебаный пустырь. Даже перекати-поле катится в другом направлении. Он издал странный хихикающе-фыркающийся звук. — Ой, простите меня, мистер я-вчера-видел-дерево, но эти раскинувшиеся вдали поля дерьма? Сравнительно, конечно, говоря, они… что-то вроде явления утопического блаженства. Твое лицо явление утопического блаженства, чуть было не сказал я в ответ. Как оказалось, ужин стал для нас относительно спокойным и безболезненным испытанием. В столовой при виде нас начали свистеть и показывать определенные жесты, означающие гомосексуальный половой акт, но ничего больше. Я низко поклонился в их сторону, прежде чем мы уселись за стол. На ужин были остатки супа. Остатки остатков, получается. Черт. Хорошим было то, что как только мы доели, Мэтт повел меня обратно в камеру. На улице опять было пасмурно. Никаких звезд — никаких причин вернуться. — Как долго ты торчишь здесь? — спросил я, когда Мэтт завернул за угол и, зайдя в нашу маленькую камеру, плюхнулся на стул, стягивая с себя кроссовки. — Всего-то лет шесть. — А твой приговор… — Двадцать, или около того. А может тридцать. Слушай, а я ведь уже и не знаю! Ха. — Как ты можешь не знать? — А это важно? — он потянул за шнурки. — Они все равно вроде как отняли у меня всю мою жизнь. То есть, когда уже все сказано и сделано, какая разница между двадцатью и тридцатью? — Ну, основное правило математики подсказывает мне, что десять, — я залез по лестнице на свою кровать и принялся снимать обувь. — Выше нос, солнышко, — Мэтт радостно пошевелил освобожденными от кроссовок ногами. — А у тебя что? Пожизненное? — я кивнул. — В наше время это достаточно гибкий приговор. Народ выходит кто после двадцати, кто после пятидесяти лет, — он расстегнул верх своего комбинезона, повязывая рукава на талии и оставаясь в одной тонкой черной футболке. Она буквально приклеилась к его торсу. Где-то глубоко в душе я знал, что должен был думать «боже, да этому парню не помешает поесть как следует», но я не мог удержаться. Мне нравилось. Я хотел узнать, как сильно я мог обвить эту талию руками, если постараюсь. — Не против, если я присоединюсь к тебе? — спросил Мэтт, уже вскарабкиваясь по лестнице. — А что, если я скажу нет? Он уже забрался на кровать. — Я бы посоветовал тебе перестать быть мудаком. Я всегда сижу тут. На моей койке просто не хватает места, чтобы нормально сидеть, — Мэтт пихнул меня в сторону, как бы говоря, чтобы я подвинулся, — что о чем-то да говорит. Между нами повисла тишина, пока Мэтт елозил по моему одеялу в попытках сесть поудобнее, а я расстегивал верх своего комбинезона. Футболка под ним была грязной — мне ее дали, выудив из гигантской корзины залежалых и воняющих обносков, когда выдавали униформу и тюремный номер. Я и понятия не имел, когда ее последний раз стирали — наверное, она была брошена тлеть в этой корзине другим заключенным, сидевшим здесь за несколько месяцев до меня. Наверное, нужно было переодеться. Наверное, так будет более гигиенично. Это, и еще какая-то странная, незаметная часть моего мозга хотела узнать, каково это, находиться без футболки на одной кровати с Мэттом. Тупой мозг. Ну вот нахрена, а. Я выбрал свежую (и я использовал это прилагательное в самом широком смысле этого слова) футболку из своей сумки и быстро стянул с себя грязную. Конечно, я никогда не узнаю, смотрел ли на меня Мэтт, пока мое лицо было скрыто тканью. Мне нравилось думать, что смотрел. Хоть я и знаю, что я — далеко не совершенство, но у меня довольно сносное тело, и, наверное, мне нравилась сама идея того, что он его видел. Вот и все. Пока я напяливал новую футболку, я мысленно оценил свою способность находить развлечение даже в самых обывательских вещах. Такой талант очень пригодится в этом месте. Но меня беспокоило то, что только что сказал Мэтт. — Что ты имел в виду, говоря, что они отняли у тебя жизнь? Он откинулся спиной на стену, принимаясь теребить острые края одеяла между своими двумя мягкими пальцами. — Сейчас двадцать лет — это куда больший срок, чем двадцать лет назад. — Я не понимаю. — Посмотри на наш мир, Дом. Он так быстро растет. Сейчас на дворе век компьютеров, и время мчится так быстро, что ты едва поспеваешь за ним, даже если ты находишься на свободе и у тебя есть деньги на айпады, вайфай и приложения, которые говорят тебе, какая песня играет на радио. А Интернет, Дом! Неделю не появишься в Интернете, и пропустишь херову тучу новых мемов. Боже, через двадцать лет уже, наверное, не будет троллфэйсов, мемов «вай ю ноу» и «все и всегда», а я стану слабоумным трясущимся стариком, который будет слепо тыкать на кнопки пульта и удивляться тому, почему не извлекается диск. И это даже не половина примеров, — он снова говорил оживленно, накручивая концы одеяла на пальцы. — Допустим, я искал кое-что насчет… зет, — Мэтт понизил голос, подползая ближе ко мне, ярко-голубые глаза ошалело метались от стены к стене, - и, допустим, правительству есть, что скрывать. Что бы ты сделал с парнем, который сует свой нос в те уголки сети, в которых ему быть не положено? Засадил бы этого ублюдка, — его лицо оживилось. — Я здесь не в качестве наказания, Дом, я тут вроде как в оффлайне. Я даже не в курсе, вышла ли Half-Life 3, а уж про активность зет точно ничего не знаю. Видишь, я как вирус. Как человек, с руками, ногами и лицом, я безобиден. Совершенно безобиден. Но мой аватар — мое онлайн присутствие в Интернете — вот от чего хочет избавиться правительство, — Мэтт вновь откинулся на стенку, глубоко вздохнув. Его глаза печально прикрылись. — И нет лучшего способа, чтобы избавиться от меня, чем отдалить меня от компьютеров, в которых я живу. — Это как ампутация зараженного пальца, — весело произнес я. Мэтт странно посмотрел на меня, с выражением недоумения и усмешкой на лице, выставляя напоказ свой кривоватый зуб. — Да, именно. Именно так. Он отравляет остальные части тела, давайте отрежем его. — Мэтт, — я передвинулся так, чтобы улечься на бок, но при этом не зарядить своими ногами Мэтту в лицо, — ты — зараженный палец всея Интернета. — Был им. — Ну же, взбодрись. Как ты там говорил вы поймали зет? Мы болтали так несколько часов. Мэтт рассказал мне о теориях заговора, сказках НЛО и теоретической физике (он так правдоподобно рассказывал о параллельных вселенных), и я заметил, что было уже поздно только тогда, когда услышал грохот дубинок о железные решетки — охранники ходили по коридорам, крича, что пора выключать свет. Наши ворота захлопнулись с оглушающим лязгом, и Мэтт спустился на свою койку. Снова вытянув ноги, я начал замерзать и принялся укутываться в комбинезон и греть руки тем кусочком одеяла, на котором сидели мы с Мэттом. Я так устал. После того, как другие камеры затихли, а слепящие лампы в коридоре оказались выключенными, все, что осталось — это темнота, тишина и холодное одиночество. И Мэтт. — Дом? — Что? — Спишь? — Нет, блять, во сне разговариваю. Конечно не сплю. — Мне холодно. — Вот поэтому и не сплю. — А. Я тоже. Последовала долгая пауза, в течение которой я слышал, как Мэтт опять ерзал в надежде найти более теплое место на своей кровати. — …Дом? — Что? — Ничего. — Черт возьми, Мэтт. Спи уже. — Не могу. Холодно. Вздох. — Дом? … Дом. ДОМ. — ЧТО? — Ты любишь снизу или сверху? Я про секс. И вдруг эта темная тишина стала угнетающе тяжелой. Мои глаза распахнулись. — Я… что? Что? — Не знаю, просто ты упомянул, что ты гей, а мне стало интересно. Не могу понять, как ты предпочитаешь, — задумчиво произнес Мэтт. По тону его голоса я мог догадаться, что он сейчас непонимающе хмурился. — Эмм, думаю, я… не против того и того. Сверху, наверное, больше, потому что… думаю, так… — я затих, внезапно понимая, что мне не нужно было называть какой бы то ни было причины. — Потому что..? Черт. — Ну, тебе может быть больно, если ты сабмиссив. И я вроде как получаю удовольствие от всей этой фигни, связанной с доминированием. Наверное. А… — я неловко кашлянул, — что насчет тебя? — Ммм, обе позиции. Я немного экспериментировал в универе, в основном был снизу, — я не мог поверить, что мы говорили об этом, — думаю, мне это нравилось потому, что это такое уникальное ощущение, понимаешь? — Ага, — я не доверял себе сказать что-то большее. — Просто осознание того, что кто-то находится внутри тебя… наверное, я от этого и ловлю кайф. А когда ты топ, ты, скорее, делаешь что-то для кого-то, нежели с кем-то, — я слишком шумно сглотнул, я был в этом уверен. Я был удивлен тому, что Мэтт не слышал мое бешено колотящееся сердце. — А может все дело в каком-то акте самопожертвования, ну, ты ведь пускаешь кого-то внутрь своего тела — это ведь очень личное, да? Ха, или может меня просто заводит боль, я знаю, что могу быть таким иногда. Мэтт продолжал говорить, но я едва его слышал. От его низкого, тихого голоса, раскрывающего все эти секреты, по моей спине прошлась дрожь удовольствия. Я перестал цепляться за одеяло и направил руку вниз, начиная очень медленно поглаживать свой постепенно твердеющий член. Боже, да. Да, Мэтт, просто продолжай говорить. Интересно, знаешь ли ты; интересно, имеешь ли ты хоть малейшее понятие о том, что делаешь со мной. — Знаешь, думаю, мне и доминировать тоже нравится, но это когда дело касается прелюдии. А это очень много значит. Мне на самом деле нравится сосать член, знаешь. В этом есть нечто великолепно греховное, и на первый взгляд кажется, что ты подчиняешься, но потом человек, с которым ты это делаешь, его желание кончить, полностью зависит от тебя. Тебя могут просить, умолять, или- Блять, Мэтт. Твой голос. Да. Пожалуйста, не останавливайся. Никогда не переставай говорить так. Я молча ласкал себя через ткань одежды, и мне пришлось открыть рот, чтобы мое рваное дыхание звучало как можно тише. К этому моменту на моем ноющем стояке уже появилось несколько капель смазки, выступающих из чувствительной щелочки. Я закрыл глаза и принялся расстегивать комбинезон так тихо, насколько это вообще физически было возможно. -то есть, с этой точки зрения даже римминг представляется чем-то прекрасным. Я сам, правда, никогда не пробовал, но всегда хотел. Думаю, это просто невероятное ощущение. Идеально, скользко и горячо. Короче, да. Прости, чувак, — он тихо рассмеялся, — меня тут немного занесло, да? — Да все… нормально, — ответил я, удивив себя самого спокойной интонацией своего голоса, учитывая то, что я лежал в трех метрах над ним, а мои смоченные слюной пальцы поглаживали мой твердый член, который каждый раз касался моего дрожащего живота. — Ты привел пару веских аргументов. — Да, но иногда мне кажется, что я провожу слишком много времени говоря с самим собой, и забываю, что некоторые люди находят подобные разговоры неловкими. — Не волнуйся, потребуется куда больше, чтобы заставить меня чувствовать себя неловко, — кивнул я, обхватив второй рукой свои яйца и начав осторожно их поглаживать. Мой рот приоткрылся в беззвучном стоне, и я запрокинул голову назад, теряясь в этом мгновении тайного блаженства. — Рад слышать, приятель, — Мэтт вздохнул и начал обшаривать в поисках чего-то свою койку. Я замер, внезапно испугавшись, что сейчас он встанет и увидит меня. — В таком случае, очевидно, я не могу вслух говорить о таких вещах без некоторых побочных эффектов. Таких, например, как непреднамеренный стояк, — он сказал это раздраженным тоном, так, словно только что надел ботинок не на ту ногу, и теперь нужно начинать все сначала. — Наверное, надо с этим разобраться. Ты же не против, да? — …Нет! Нет, чувствуй себя, как дома, — я фыркнул от смеха, в то время как мой мозг плавился от сексуального напряжения. — Как ты вообще тут справляешься с сеансами ночной дрочки? Он вроде улегся.  — Носок. Любой носок, только не забывай его стирать как можно чаще. А если ты используешь пальцы, то, полагаю, тут все дело в личной гигиене. Если мозг был способен расплавиться дважды за столь короткое время, то, считайте, это случилось со мной. В моей голове даже пробежала мысль о том, что это просто причудливый эротический сон, и я заснул уже пару часов назад. Я продолжил тихо толкаться в кулак, плотно обхватив ладонью основание своего члена, то и дело поглаживая горячую покрасневшую головку большим пальцем, растирая по всей длине липкие капли смазки. А потом я услышал Мэтта. Поначалу это было просто тихое шевеление, которое я едва заметил, но потом я услышал стон, который мог быть вызван только доведенным до исступления желанием. Я представил его небольшую фигурку, лежащую на койке внизу и извивающуюся от удовольствия — но потом я представил его в более подходящем месте. Я представил его подо мной; наши разгоряченные тела будут единственным источником тепла в этом холодном мраке, и я буду задыхаться от того, насколько узким и горячим будет Мэтт, когда внутри него будет скользить мой член. Боже, да, он будет просто нереальным. Он будет судорожно и рвано выдыхать, а я буду крепко обнимать его и медленно входить в это податливое тело, нежно прижимая к себе. Я избегал фантазий о том, как буду стонать его имя, чтобы случайно этого не сделать на самом деле. Я мог слышать всхлипы Мэтта, подтверждающие его приближающийся оргазм, все еще очень тихие, но довольно уверенные и продолжительные. Этот образ продержался в моем мозгу меньше минуты, прежде чем я понял, что мне жизненно необходимо найти носок, на который мне было плевать. Я слепо нашарил рукой свою сумку и что-то, что было похоже на носок. С губ Мэтта слетел пошлый стон, а в своих мечтах я толкнулся в него последний раз, чтобы резко кончить и — блять — излиться в это прекрасное тело. Тогда Мэтт бы вздрогнул и вцепился в меня, достигая пика и ослабевая от испытанного удовольствия, пачкая простыни и наши животы горячей спермой. Он бы тихо рассмеялся тому бардаку, что мы устроили, а затем бы уткнулся в мою шею носом, позволяя мне гладить темную и спутанную копну того, что он называл своими волосами, до тех пор, пока мы не заснем. Вернувшись в реальность, я осторожно пнул носок в конец койки и перевернулся на бок; мои мысли были заполнены туманным и светлым образом Мэтта, который согревал меня куда лучше, чем отопление, которого в этой тюрьме не было. Этой ночью я заснул гораздо быстрее, чем предыдущей.