Do Not Drop The Soap

Мы и в самом деле думали, что нам это сошло с рук. Легко быть оптимистом, когда ты находишься между чьих-то ног. Утра выдавались просто замечательными. Хорошо, не замечательными, но не такими уж и плохими. Они были совершенно нормальными во всех отношениях, за исключением волн тепла, переполняющих мою грудь каждый раз, когда я витал в облаках. Я по-прежнему просыпался в одиночестве, дрожа от холода (очевидно, Мэтт был кем-то типа ниндзи), выползал во внутренний двор, делал зарядку и шел за Мэттом в столовую, за стаканчиком чая и дерьмовым тостом. В то утро мы были так увлечены борьбой за последний пакетик джема, что даже не заметили таращащихся глаз или кривых улыбок вокруг. Черт, мы дотянули до обеда, прежде чем поняли, что что-то было не так. Мертвая тишина, неспешно окутавшая столовую, когда мы вошли, сгустила воздух, которым мы дышали. Она распространилась постепенно, расходясь по кругу из определенной точки. Она была везде. Ее можно было потрогать на ощупь, почувствовать ее темный привкус. Даже те, кому было срать на Мэтта или меня (а таких было довольно много), приняли эту вовремя появившуюся тишину и замолчали, боясь воспротивиться опасным авторитетам, сидящим за столиками. — Оу, — едва слышно произнес Мэтт. — Пойдем отсюда, — выдохнул я. В эту секунду, которая тянулась дольше любой другой секунды, которую я когда-либо проживал в своей жизни, он коротко тряхнул головой и сделал шаг вперед. Черт тебя дери, Мэтт, сейчас не время доказывать свою правоту. Ведь так? Я пошел за ним с высоко поднятой головой. Нахуй всех. Путь до раздаточного окошка можно было сравнить с прогулкой босыми ногами по горящим углям. Казалось, что мы шли на верную смерть. Мы должны были уйти, пока еще было можно. Беру свои слова обратно: пусть забирают мою гребанную гордость, я просто хочу убраться отсюда. Мэтт наложил в чашки запеченный картофель с фасолью (интересно, сколько раз я уже ел это здесь) в рекордно короткое время — он нахмурился и прикусил сжатые губы, концентрируясь слишком сильно для человека, у которого в руках был простой ковш. Я пытался не смотреть на него так пристально. Господи, почему, когда тебе надо, ты никогда не можешь смотреть просто равнодушно, так, чтобы это казалось не чересчур преднамеренно? Тарелки были наполнены. Пока что все было тихо. Я выдохнул, медленно, словно защитный пузырь напряжения мог лопнуть из-за одного неосторожного вздоха. Я взял ножи и вилки. Начал идти обратно по коридору под прицелом толпы глаз. Боже, чихнуть сейчас было бы совсем некстати. Когда мы дошли до двери и оказались на улице, с моих губ слетел самый длинный и глубокий вздох, облегчение неслось по моим венам вместе с кровью. Блять, мы были так близки. Я мельком глянул в сторону, и при виде Мэтта мое сердце сжалось. Он это не так хорошо воспринял. Я погладил его по плечу, призывая пойти на наши ступени. Каждый шаг Мэтта был вынужденно жестким, его руки уже прошибала видимая дрожь. Я помог пройти ему вперед, но как только мы дошли до места, где он обычно сидел, Мэтт встал как вкопанный, словно забыв, как функционировали его ноги. Забрав у него обед и отложив тарелки в сторону, я подвел его к ступеням. Его пальцы неистово дрожали, когда Мэтт поднял руки к лицу. Что ж, я предположил, что теперь было не так важно, кто нас увидит, и принял его в свои объятия. Мэтт зарылся лицом в изгиб моей шеи и резко выдохнул, напрягая все до единой мыщцы в своем теле, чтобы остаться спокойным. Между поглаживанием его волос и попыткой самому не впасть в истерику, я сказал ему, как глубоко мне плевать на то, что они думали. — Мать твою, Дом, не ври мне. Я крепко зажмурился, легко улыбаясь в темно-каштановые спутанные пряди. — Прости. Больше не буду. Повисла пауза, а затем тихий голос промямлил откуда-то из моей груди: — Я не это имел в виду. Продолжай врать, давай. — Что, насчет сегодня? — Насчет всего. Чего угодно. Соври мне хорошенько. Я вдохнул запах его волос и открыл глаза, вглядываясь в полоску горизонта в конце дороги, что он так любил. Когда-нибудь, сказал я Мэтту, я отвезу его в приморский городок, в котором я жил раньше, и мы купим домик на берегу моря, с видом на пляж и волны, чтобы наблюдать за сумасшедшими беспредельщиками-серферами, натягивающими гидрокостюмы в середине февраля. На нашей кухне всегда будет паста, а чай не будет на вкус как дерьмо. Да, я позволю ему разрисовать стены одной из комнат созвездиями и прочими космическими штуковинами, и, да, Мэтт, мы будем пить вино и смотреть телек до часа ночи по пятницам. Нет, Мэтт, ты не сможешь переделать верхний этаж под обсерваторию. — Ооо, ну какого черта? Я же буду там убираться, и все такое. — Нет! Нет, ты не превратишь наш гребанный чердак в обсерваторию. Ты можешь купить телескоп. Поставишь его на балконе. — У нас есть балкон? — Черт возьми, есть, и еще какой. На нем будут стоять маленькие кустики, подстриженные в форме животных. — …А насколько большой телескоп? Я замолчал, задумавшись. — Настолько, что ты сможешь протащить его на балкон, при этом не врезавшись в стену. Мэтт посмотрел на меня, продолжая держать голову на моем плече, и нахмурился так, словно обдумывал какое-то серьезное бизнес-предложение. — Договорились. Вскоре мы оба замолчали, глядя на асфальт, бетон и металл вокруг. Чайки топтались в скудном грязном мусоре, что лежал в баке за проволочной сеткой, и их скорбные крики заполнили пространство пасмурного неба. Редкий ветер колыхал мои волосы, отчего светлые пряди перекрывали мне обзор, и я подумал, что в скором времени мне не помешало бы подстричься. Полагаю, с этим надо будет когда-нибудь разобраться — например, когда я буду бриться. Подстричь собственные волосы. В каких же дикарей превратило нас это жесткое и чужое общество. День лениво шел дальше, пока мы продолжали сидеть на ступенях, не имея чашек горячего чая, чтобы разнообразить холодные часы ожидания между обедом и ужином. Порывы осеннего ветра, со звоном сталкивающиеся с металлическим покрытием корпусов, были самым близким к разнообразию событием. Мы пришли к обоюдному согласию и решили, что ужин не стоит возвращения в столовую, и поэтому вернулись в камеру пораньше. Я уже заметил, что начал терять вес из-за пропущенных приемов пищи. Общество обусловило меня чувствовать радость по этому поводу, но затылок покусывало ноющее беспокойство. Прошло всего несколько недель, что же со мной будет через несколько лет? Десятилетий? Я ослабну? Сойду с ума? Я уселся на стоявший в нашей камере стул и продолжил делать колоду карт. У нас был только карандаш и несколько листов бумаги, так что я кропотливо складывал ее, чтобы карты можно было аккуратно оторвать. Мэтт рухнул на кровать и свернулся калачиком, лениво играя с уголком одеяла и тупо глядя на голый пол. — Наверное, надо сказать кому-нибудь, — предложил я, отклонившись на стуле назад так, чтобы посмотреть на Мэтта. — Охранникам. Или другим тюремным служащим. Его глаза ни на секунду не оторвались от созерцания пола, но голова легко покачалась: — Им плевать, Дом, я уже пробовал. — Лет пять назад? Нужно попробовать еще раз. Ну же, приятель, что плохого может случиться. Взгляд Мэтта вернулся к своему привычному состоянию — с бешеной энергией разглядывать камеру. Я с облегчением оторвал карту. Тридцать восемь готово, осталось еще четырнадцать. — Они могут отправить одного из нас в другую камеру. — Нет, если ты будешь все отрицать, — возразил я. — Просто скажи, что Аллен ведет себя как полный мудак, и чтобы они разобрались с этим так, как считают нужным. Разочарованно вздохнув, Мэтт плюхнулся на подушку. — Я… ладно. Ладно, Дом, они знают меня лучше тебя, так что я попробую. Сегодня ночью, — он слегка поерзал. — Просто я не доверяю этим говнюкам, вот и все. Я коротко улыбнулся, поворачиваясь к столу: — Я знаю, дорогой, но меньшее, что мы можем сейчас сделать, — это попробовать. Темнота уже давно окутала улицу, и вечер тянулся слишком долго, пока мы ждали, когда других заключенных отправят по камерам и прикажут выключить свет. Думаю, Мэтт даже заснул, потому что бесконечное шевеление и шелест за моей спиной прекратились примерно на час. Стук дубинок по металлическим решеткам и нарастающие крики подняли Мэтта на ноги, и он подошел к двери нашей камеры. Я спокойно поднялся на свою кровать. В коридоре показался охранник — он пошел закрывать камеру снаружи, когда Мэтт прервал его. — Простите, сэр, мне нужно поговорить с начальником корпуса. — Лучше бы это было что-то важное, 27316. Хм. Никогда еще раньше не слышал, как его называли его тюремным номером. — Да сэр, это очень важно. Охранник глянул на него с раздражением, понимая, что его рабочий день только что продлили на пятнадцать минут. — Следуй за мной. Я ждал в своей койке, притворяясь спящим. Не знаю, почему я так делал. Наверное, это было чувство некой юношеской вины, которое душило тебя, потому что ты знал, что соврал или не сказал всей правды родителям. Так же, как можно прятаться в шкафу, заслышав шаги отца на лестнице, я сейчас прятался под одеялом, вынужденно закрыв глаза и дыша глубже обычного. Глухой стук и слабый, но все же на повышенных тонах разговор были знаком того, что Мэтт шел обратно в сопровождении охраны. Любопытство выдернуло меня из фальшивого сна, и я подполз к краю кровати, выглядывая в коридор сквозь поручни лестницы. Мэтту было неуютно. Он стоял рядом с тремя охранниками и еще одним мужчиной, чей костюм выглядел несколько лучше — я догадался, что это и был начальник корпуса. Волчий вой из камеры в конце коридора был признаком того, что многие сейчас смотрели на Мэтта так же, как и я. Это было совсем не хорошо. Вдруг начальник и двое охранников развернулись и направились к главным воротам. Оставшийся охранник смотрел на Мэтта сверху вниз. Внезапная тревога скрутила мои внутренности в тугой узел. Первый удар был в живот. Мэтт согнулся пополам, падая на пол — он был не в силах даже вскрикнуть от того, что из легких словно выбили весь воздух. Кто-то слева от меня начал хлопать в ладоши. Второй удар пришелся на спину, и ему удалось издать звук. Разбивающий сердце, ужасный звук, который проник в меня и разорвал на части те уголки моего разума, о существовании которых я даже не подозревал. Я вцепился в поручни, будучи запертым, находясь так близко, что я мог видеть красные брызги, украсившие бетонный пол, и одновременно так далеко, что казалось, что я смотрю телевизор. От четвертого удара Мэтт скрючился от боли и завалился на бок — тогда вокруг меня начали что-то скандировать. И я догадался, что они кричали, еще до того, как понял, кто начал это делать. Педик. Мэтт свернулся в жалостливый, покрытый ушибами клубок — по его лицу текла кровь, пачкая ладони, которые он то и дело вскидывал в защитном жесте. У него абсолютно точно была разбита губа, и само количество крови вызывало тревогу — красные струйки текли из его рта по подбородку, и Мэтт постоянно сплевывал, так как ему явно было трудно дышать. Но его глаза — его глаза стали тем, что разбило мне сердце. Они смотрели на меня холодной, почти ледяной синевой. В них не было борьбы; не было огня. Единственная часть его тела, которая не отвечала ни на что. Охранник в последний раз пнул его в грудь, и Мэтт взревел от боли, складываясь пополам еще сильнее, крича в бетонный пол. Я почувствовал щекочущее касание возле уголка рта, и вкус соли дал мне понять, что слезы беспомощно текли по моим щекам все это время.