Do Not Drop The Soap

Этим утром я покидал тюремные стены, чтобы явиться на слушание по моему делу в город, название которого я не умудрился даже запомнить. Казалось несправедливым вот так просто лежать и смотреть на то, как Мэтт натягивал свои кроссовки, готовясь к традиционной морозилке, больше известной под названием «утренняя зарядка», поэтому я вылез из-под одеяла и, стуча зубами, уселся на стул, обнимая руками колени. — У меня еще есть время, — прошептал я. — Нет, — Мэтт метнул опасливый взгляд на мое лицо. — Если ты все просрешь, то могу тебе пообещать — я тебя не прощу. — Простишь, — ответил я, осмелившись улыбнуться уголком рта. — Правда же? Через пару лет? Мэтт не дурачился. Я перестал улыбаться. — Нет, Доминик. Не думаю, что смогу тебя простить, — он повернулся ко мне спиной, глядя на прутья решетки, готовя себя к повседневной рутине. — Через несколько недель, возможно, я с тобой заговорю. Через несколько месяцев я, скорее всего, буду в состоянии дотронуться до тебя, а через пару лет, возможно, я снова смогу тебя полюбить. Внезапно Мэтт затих. Если бы мы были героями гребаной сказки, это признание стало бы самым главным моментом наших жизней, и я бы ответил ему тем же, и мы бы наверняка поцеловались. Сейчас же я успел только моргнуть. — Но не простить. Может, притворюсь, что простил, но в глубине души, — дверь скользнула в бок, и он вышел наружу. - Нет. Никогда. В камере повисло глухое молчание — еще тише того, которое обычно возникало, когда Мэтта тут не было. Во мне разгорелся новый интерес, когда я понял, что ночью под дверь камеры положили пакет. Я знал, что было внутри, и это было не так интересно, но все же! Пакет! Я поспешил к двери, морщась от кусающего за босые пятки холода. Одежда для моей поездки. Меня не будет три дня и, по всей видимости, тюремный комбинезон был не очень подходящим нарядом для внешнего мира. Я вытащил из пакета коробку и сел на кровать — на теплое местечко, нагретое мной и Мэттом, — разглядывая, что мне придется носить. Пара стандартных брюк, джинсы (о, да, как же я скучал по джинсам), одна черная футболка, две черных рубашки. Пара черных ботинок, которые, откровенно говоря, знавали и лучшие дни. Ничего с леопардовым принтом, думал я, переворачивая коробку, чтобы удостовериться. Нет? Нет. Жаль. Двадцать минут до того момента, как кто-нибудь придет за мной и отведет меня в машину. Я с восторгом ждал, когда сяду в машину. В ней были окна. Если бы только придумали тюрьму с колесами и окнами, я бы навечно остался доволен. Несколько говорящих на повышенных тонах голосов и лязг главных ворот означали, что утренняя зарядка закончилась, а значит, технически, у Мэтта было время, чтобы прийти и попрощаться. Я не ждал, что он придет. Мы оба до смерти любим драматизировать, а его уход был настолько искусно подготовлен в плане слов и времени, что я сомневался, что Мэтт захочет его испортить. Даже я не хотел, чтобы он его портил. Хотя, было бы неплохо. Здесь так тихо. Дорога до машины оказалась куда менее приятной, чем я ожидал, хоть я и не думал об этом, если быть честным. Заключенные шли обратно в свои камеры, и облаченный в черную футболку и джинсы я резко бросался в глаза. Насмешки и замечания вокруг выражали мнение о том, будто я обладал безграничной наглостью, осмелившись одеться лучше, чем они. Боже, чего бы я только не отдал, чтобы поменяться местами с каждым из них. Мне не нужна была эта машина, эта одежда или этот второй шанс. Я находил все меньше и меньше причин, чтобы не просто признать, что я был влюблен в Мэтта. Я сидел в одиночестве на заднем сиденье машины. Они заблокировали двери. Я чуть в голос не рассмеялся. Поверьте мне, парни, я точно от вас не сбегу. Впереди сидели водитель и охранник — последний выглядел так, будто может вырубить меня одной рукой, поэтому ремень безопасности, обтянутый вокруг его талии, никак не придавал мне уверенности. Когда машина начала ехать, поступательные движения и инерция были почти болезненно знакомыми. Эта ситуация была настолько нормальной, что вызывала волнение. Тревогу. Вскоре я прислонился лбом к окну. В стекло стучал холодный дождь, но из-за включенной в машине печки мне было так тепло, как не было последние пару недель. Мои серые глаза внимательно следили за мелкими серыми дорожками, похожими на речушки, соревнующиеся в том, чье течение быстрее. За ними находился внешний мир, деформированный и искаженный, какая-то размытая реальность. Казалось, я не видел всего этого целую вечность; с таким же успехом, мир мог вывернуться наизнанку и поменять форму, пока меня не было. Если бы общество и цивилизация рухнули за то время, что я был в тюрьме, я бы и не заметил разницы. Интересно, как бы отреагировал Мэтт. Он не видел внешнего мира намного дольше, чем я. Иногда мы проезжали мимо маленького городка или большой деревни. Было тихо. Повсюду царила гробовая тишина. На секунду я подумал, что мир и правда рухнул, но потом машину тряхнуло, и я вспомнил дату. 27 декабря. Рождественские праздники. Ха. Рождество прошло мимо нас с Мэттом, мы даже и не заметили. Я изо всех сил пытался вспомнить, что мы тогда делали. Все дни были одинаковыми. И, казалось, ничего уже не имело значения. Вскоре поля начали исчезать, леса — редеть, а дома увеличивались в высоту и ширину в бескрайних городских просторах; навигатор начал выкрикивать инструкции чаще и быстрее — должно быть, мы были совсем близко. Беспокойство грызло меня изнутри. Я ведь уже давно не был в окружении новых людей, еще и в таком количестве. Я бы так хотел, чтобы Мэтт сейчас был рядом. Он бы вставлял едкие комментарии по поводу проходящих мимо людей и рассказал бы мне о вселенной что-то такое, чего я еще не знал, а потом бы взял мою ладонь в свою и держал бы меня за руку до тех пор, пока я бы не расслабился и не начал вновь нормально дышать. К счастью, охранники позаботились о моей речи. Видимо, я представлял слишком опасную угрозу для общества, чтобы говорить за себя. Вот умора. Я? Угроза? Я даже не могу надеть брюки без того, чтобы пару раз не врезаться в ближайшую стену по пути. Сегодняшнюю ночь я проведу в отеле. Слушание будет завтра. Они привезли меня в «Travelodge» в десять утра и приставили к двери охранников. Боже, я никогда не рассматривал «Travelodge» как верх роскоши, но сейчас так оно и было. Мини-холодильник? Пустой. Блин. А вот чайник — работающий! Я сделал себе чай и включил телек, переключая каналы в надежде наткнуться на какое-нибудь тупое шоу.«50 величайших пластических операций» или «Bargain Hunt». Даже не знаю, что и выбрать. Я сдался. Я сдался и забил. На всё. Я откинулся на большие мягкие подушки и закрыл глаза. Так не честно, Мэтт. И я понимаю, откуда все пошло, что делает ситуацию еще хуже. Конечно, я забуду тебя. Человеческие существа на это запрограммированы. Дай мне десять лет, немного свободы и значительное количество алкоголя, и я даже имени твоего не вспомню. Ты будешь всего лишь странным тюремным романчиком из самого странного года моей жизни. Я не хочу этого. И мне плевать, если так я буду счастливее. Мне плевать, если это то, чего хочешь ты. Я люблю тебя, Мэтт. Я люблю тебя. Люблю тебя, люблю тебя, люблю. Я люблю тебя. Больше всех тех людей, что встречались на моем пути. Мне необходимо быть рядом с тобой каждый день, я хочу, чтобы ты был со мной каждый раз, как я засыпаю, просыпаюсь или ем завтрак. Если бы ты сейчас был здесь, наедине со мной в этой комнате, то я даже не смог бы описать все то, что бы сделал с тобой. Я бы поклонялся тебе, Мэтт. Мы бы занимались любовью. До нынешнего момента я не придавал такого значения этой фразе. Мое дыхание вдруг участилось, и я залез под одеяло, сворачиваясь калачиком и укутываясь мягкими складками. Если постараться, то можно было свернуть одеяло так, словно тебя обнимают. Не совсем объятие, но что-то вроде того. Я тепло выдохнул в ткань. Господи, если бы он сейчас был здесь. При мысли о Мэтте, лежащем сейчас в моих объятиях, я простонал в подушку, ублажая свою прихоть. Я думал, что этот звук будет преисполнен страданием и одиночеством, но когда я его услышал, то он звучал… хорошо. Я простонал вновь, вжавшись в матрас. Что ж, пусть все катится к чертям, Мэтт, я все равно займусь с тобой любовью, даже если тебя здесь нет. Одна рука скользнула вниз, забираясь под футболку и оглаживая горячую кожу, в то время как другая обхватила ставшую уже заметной выпуклость в джинсах. Было хорошо. Чувствуя ласку вот так, через ткань, было легче притворяться, что это был он. Я громко вздохнул от накатывающего удовольствия, наслаждаясь новой свободой, в которой я мог издавать те звуки, какие пожелаю, и толкнулся в свой кулак. Точнее, в его кулак. Длинные, тонкие, дразнящие пальцы — именно так. Я слегка подался вперед, жалобно скуля в матрас. Не буду врать, стонал я великолепно. В джинсах стало слишком тесно, и я начал возиться с ширинкой, пока не смог полностью скинуть их с себя. И носки. Моя рука продолжила неспешно поглаживать мой член сквозь ткань боксеров, и я вновь простонал, улыбаясь из своего кокона теплых одеял и простыней, после заметив влажный след на ладони. Да, Мэтт. Мы будем лежать друг напротив друга, делясь теплом так долго, насколько это возможно, слушая бешеное биение наших сердец, ты будешь трогать меня вот так, а я… буду целовать тебя. Просто целовать, медленно, потому что я хочу сказать о том, что люблю тебя, и я могу сделать это без слов. Я бы продолжал целовать тебя до тех пор, пока ты бы не начал тихо хныкать от наслаждения — ты так всегда делаешь, когда наши поцелуи становятся глубже, жарче, и с твоих тонких, изящных, искусанных губ срываются рваные выдохи, умоляющие о большем. Ты будешь с силой сжимать мою руку или вцепишься в шею от отчаянного желания, граничащего с нуждой. Ты словно маленький зверек, Мэтт, пытающийся полностью завладеть моим вниманием. И это самое прекрасное ощущение — быть атакованным с такой дикой любовью. Почему я все еще был в футболке? Я стянул ее и бросил на край кровати, довольно мыча, когда мягкие простыни коснулись моей обнаженной кожи. Движения моей руки становились все быстрее; я часто дышал, уткнувшись ртом в подушку, окружая себя горячим облачком влажного пара. В мыслях я сдвинулся чуть ниже, посасывая чувствительные соски Мэтта, который напряженно хныкал от ощущения невероятного блаженства, больно впиваясь ногтями в мою спину. В последние несколько недель он научил меня тому, как именно нужно целовать его в том месте — как нужно касаться языком потемневших горошин, при этом нежно посасывая каждые несколько секунд, всегда дразня его, то и дело отстраняясь, пока он не будет кричать мое имя и толкаться бедрами вперед, будучи на грани оргазма. Когда я останавливался, чтобы взглянуть на него в тот момент, Мэтт всегда выглядел одинаково: дрожащая фигурка, темные взлохмаченные волосы, падающие на угловатое лицо, покрытое капельками пота, голубые глаза, искрящиеся желанием. — Я люблю тебя, — прошептал я в мягкую ткань одеяла, и с новой силой отдался касаниям собственных рук, представляя, как Мэтт увлекает меня в очередной страстный поцелуй. На секунду покидая мир своей фантазии и возвращаясь в теплую, но одинокую постель, я стащил с себя боксеры и нырнул обратно в свои мечтания, чуть слышно крича от восторга, когда пальцы Мэтта крепко обхватили мой ноющий стояк. Каждый раз, как его ладонь скользила вверх-вниз, по тонким пальцам текли тонкие струйки горячей и липкой жидкости. Я мог слышать собственные громкие стоны, волна экстаза прошлась вдоль позвоночника. Мэтт шептал милые глупости в изгиб моей шеи, слушая срывающиеся с моих губ грязные словечки, движения его руки стали быстрее. Чувствуя приближение оргазма, я остановился, замерев на влажных простынях, и слушал свое тяжелое дыхание, пытаясь успокоиться. Я не хотел, чтобы его рука завершила начатое. Я представил, как покрываю поцелуями его грудь, наваливаясь сверху — в реальности я лег на живот, — и как шептал ему что-то о том, какой он красивый, и что, как всегда, он должен пообещать мне сказать, если ему будет больно. И он бы хихикнул, как всегда говоря, что мне стоит меньше об этом беспокоиться, после чего поймал бы мои губы собственными, целуя так жадно и горячо, что мне бы пришлось обнять его хрупкое тельце и начать двигать бедрами в такт нашим поцелуям, до тех пор, пока бы он не начал упрашивать, умолять меня взять его. Я всегда чувствовал укол нервозности в этот конкретный момент, и даже сейчас, будучи в одиночестве в номере отеля, меня терзало волнение. Я не мог не улыбнуться от этой мысли. Было приятно осознавать, что мой разум был столь надежным. Вздрогнув от ожидания, я больше был не в силах сдерживаться — я еще раз поцеловал Мэтта и осторожно вошел в него, двигаясь медленно до тех пор, пока он не принял меня, вскрикивая от болезненного блаженства, пальцами бесконтрольно цепляясь за мои бока и спину. Когда я оказался внутри Мэтта так глубоко, насколько это вообще было возможно, жар его тела, выбивающий из легких весь воздух, накрыл меня волной наслаждения, и я замер на месте. Единственным звуком в комнате было тяжелое, напряженное дыхание. Осторожно, чтобы не причинить ему неудобств и не сделать больно, я придвинулся ближе, крепко обнимая его, и начал неспешно толкаться вперед. Мэтт прикрыл глаза и откинул голову назад, с его губ попеременно слетали довольные вздохи и мое имя, и я скользнул рукой на его пах. Когда мои пальцы коснулись его члена, он вскрикнул и инстинктивно сжался вокруг меня. Удовольствие было ослепляющим. Я прошипел его имя и ускорился, нашими телами завладел единый ритм. Долго мы не продержались. Как только мое тело прошиб оргазм, я представил, как задел бы то самое место внутри Мэтта, отчего он бы громко и удовлетворенно простонал, извиваясь подо мной и рвано дыша. Аккуратно отстранившись, я бы продолжил держать его в своих объятиях, гладя его по спине и копне спутанных волос. Наше дыхание вскоре пришло бы в норму, и затяжное приятное чувство, что всегда бывает после оргазма, вернуло меня в нежелательную реальность. За окном опять шел дождь, комнату отеля окутал серый и холодный свет. Мой чай стоял на столике и остался нетронутым — сейчас, вероятно, он был просто ледяным, а сверху плавала такая странная чайная пленочка. Я перевернулся на бок и наблюдал за тем, как капли дождя скапливались у подоконника. Мог ли я оставить Мэтта ради той свободы, что он мне даровал? Нет. Нет, ни в коем случае. Но мог ли я вернуться к нему, учитывая, что это было единственное, чего он просил не делать? Единственное, чего он мне никогда не простит? Нет, я не мог этого сделать. Я не смог бы этого сделать. Что ж, подумал я, глядя на часы, у меня остались всего сутки. Двадцать четыре часа, чтобы сделать выбор, который изменит всю мою жизнь.