Do Not Drop The Soap

Сирены выли уже половину положенного времени, а я все еще пытался понять, нравился мне этот звук, или же я его ненавидел. Идите нахуй, сирены, даже вы меня запутываете. Ведь ваш звук означает «БАМ! ДЕЛАЙ, КАК МЫ СКАЗАЛИ!» — это должно было быть самой простой и понятной частью утра. Пятница, шесть утра. Официально меня отпустят в четыре вечера. Сколько там получается? Девять… десять часов. Я глянул на кокон из теплых спутанных конечностей и торчащих во все стороны волос, который крепко прижимался ко мне. Мэтт заснул — скорее даже задремал — пятнадцать минут назад: полное истощение в сочетании с успокаивающим теплом наших тел взяло над ним верх. Я поцеловал его в макушку как раз в тот момент, когда Мэтт начал шевелиться, постепенно выбираясь из бессознательного состояния обратно в реальность; сонную пелену с его глаз сбил резкий и яркий свет из главного коридора. Мне кое-как удалось вытолкнуть его из постели, поставить на ноги и заставить надеть кроссовки. После я сел сам и поморщился от ноющей боли, вызванной событиями прошлой ночи. Эта боль была почти приятной. И завтра мне тоже будет больно. К тому времени эта боль, скорее всего, будет последней вещью, оставшейся мне на память о нем. Пиздец какая замечательная мысль. Мэтт стоял ко мне спиной, глядя на решетку, и ждал, пока откроются двери. Наши глаза еще не встречались. Мне было жизненно необходимо коснуться его, обнять его поперек груди, почувствовать его кончиками своих пальцев, но я тут же осекся, вместо этого сделав каменное выражение лица и продолжив стоять рядом с ним. Мне обнимашки легко сойдут с рук, а вот Мэтта завтра могут хорошенько за это избить. Зарядка прошла в утреннем тумане и оцепенении от холода. Когда было так темно, свет прожекторов, освещавший влажный воздух, сгущал его до неестественного состояния — настолько сильно, что я не мог видеть дальше марширующих и растягивающихся фигур в серых комбинезонах. Мы двигались как одно существо, накрытое холодным, удушающим одеялом. Каждый выдох становился свежим облачком в этом сером одеянии. Я вздрогнул. Завтрак был пропущен: ни я, ни Мэтт не хотели есть. Мы пошли на ступени. Такой холод и туман позволял нам побыть наедине друг с другом так, как не позволяла даже камера. Мои нервы трясло от волнения — с нервами такое часто бывает, когда ты понимаешь, что приближается назначенный срок, и ты ничего не можешь сделать, чтобы как-то избежать последствий. Я уселся на верхнюю ступеньку — она была слегка влажной. Мэтт присоединился ко мне. Он вел себя чересчур тихо. Я начал думать о том, что вчерашний день, в конечном итоге, мог на самом деле оказаться последним нашим днем вместе. Я определенно больше не услышу того самого смеха. Мысль была столь невыносимой, что я почувствовал обжигающую влагу, скапливающуюся в уголках глаз. Нет. Я не сломаюсь. Я пообещал себе, и я буду придерживаться этого обещания. Без предупреждения, мою талию обвила пара тонких рук, и Мэтт буквально рухнул на меня, укладывая голову на мое плечо. Словно маленькое, до боли просящее любви и ласки, хватающееся за тебя животное. Его руки крепко цеплялись за мои бока, словно когти — казалось, Мэтт думал, что если он достаточно сильно прижмется ко мне физически, они решат, что нас невозможно отделить. Неплохая мысль. Я обнял его в ответ, зажмуриваясь, фокусируя свое внимание на том, чтобы запомнить каждую мельчайшую деталь: острые позвонки на его спине, запах его волос, тихие вибрации в его груди каждый раз, как он выдыхал. — Я знаю, о чем ты думаешь, — донеслось глухое бормотание откуда-то из-за моей шеи. — М? — Ты пытаешься понять, как сделать так, чтобы никогда меня не забыть. Безрадостная улыбка коснулась уголка моего рта, и я с яростью сморгнул пелену слез с глаз. — Очевидно, — последовал мой дерзкий ответ. Мэтт издал самый незаинтересованный звук в мире, и я мог чувствовать, как он хмурится. — Не одобряешь? — я начал поглаживать его волосы. — Неа. Дурацкая идея. Не в этом смысл. — Какой смысл? — спросил я, хоть и думал, что знал. — Ты не будешь ждать меня двадцать, тридцать или хер-пойми-сколько лет, Доминик, — резко ответил Мэтт. Его тон будто предполагал медленное и терпеливое объяснение какого-то простого факта непослушному ребенку. Его тон меня возмущал. — Сегодня ты уезжаешь, ясно, и именно это сейчас и происходит. Мы больше никогда не увидимся. Ты выкинешь меня из своей- — Заткнись, Мэтт, ты просто смешон, — прервал я его. — Я буду… ладно, для начала, я буду писать. Я буду писать каждый день- — Хрена-с два ты будешь писать, — Мэтт рассмеялся, но этот смех был надломленным, жестоким. — Я так не думаю. Ты можешь писать, конечно, но отвечать я не стану. — Плевать. Он резко отстранился и посмотрел прямо на меня — лед голубых глаз пронзил мой череп словно кинжалом. Я чуть было не отпрянул. — Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? — прошипел он. — Итак, давай представим. Представим тебя, сидящего дома, тебе немного одиноко, и ты изливаешь душу в потоке писем, которые в скором времени дойдут до меня. Я буду торчать в камере, перечитывать их снова и снова, и ты будешь давать мне надежду. — Слово было выплюнуто, словно последнее ругательство, и мое сердце сжалось от отчаяния. — Ты заставишь меня чувствовать себя любимым. И это сломает меня, — продолжил Мэтт, до сих пор больно впиваясь ногтями в мои бока, — эта секундная вера в то, что мы могли стать чем-то прекрасным в том мире. И я буду цепляться за нее, Дом, чтобы получить твое следующее письмо. Это будет пыткой. Совершенной агонией — проживать свою жалкую жизнь уголовника, выбирая, что же будет лучше: пропустить ужин или быть оттраханым в душевой, — по его левой щеке скатилась слеза, но я не посмел смахнуть ее, — и все же надеяться. Ты сломал меня, Доминик. Ты сломал меня, потому что теперь я знаю, что, черт побери, я упускал в своей жизни. С тобой я захотел жить, ха, и в этом-то вся гребаная ирония. — Он зарылся лицом в ладони, ослабляя свою хватку. — Такие дела. Это будет жестоко, позволять мне держаться за тебя, Дом. Ты забудешь меня. И не смотри на меня так, — Мэтт рассеянно махнул рукой в сторону моего лица, хоть он и не мог видеть его выражения, — ты забудешь. Ты это знаешь, я это знаю. Может пройти вечность, но в итоге ты найдешь человека, который будет предназначен именно тебе. Я плакал, безнадежно мотая головой из стороны в сторону, словно я мог выкинуть эти слова из своих ушей: — Нет. Нет. Я бы мог — я не знаю — я бы мог вытащить тебя. Я бы мог… ведь твой приговор, это просто нелепица, они послушают- — И сколько это займет? Недели? Месяцы? — спросил Мэтт. — Я не могу. Недели, месяцы — я не знаю, смогу ли прожить несколько дней. Я хочу, чтобы все закончилось, Дом. С меня хватит, я покончу с этим. Я не думаю, что смогу… не думаю… Я прижал его к себе, противясь его слабым протестам и принимая в свои объятия. Я даже думать об этом не мог. Не мог ничего сказать. Мне просто нужно было обнять его. Кончики его волос щекотали высохшие дорожки слез на моем подбородке. — И я пытался, — сказал Мэтт, слишком громко и уверенно, вымученно, — я пытался, знаешь, молчать обо всем этом. Но ты же все равно, блять, меня не послушаешь, правда. Я могу упрашивать и умолять тебя, что есть сил, и ты все равно не сдашься, — его дыхание становилось рваным, слова путались. — Иди нахуй, Дом. Иди нахуй, со своим ебаным упрямством и ебаной любовью. Я ведь сделал так, чтобы ты ушел от меня. Я прошелся по его спине дразнящими касаниями пальцев, улыбаясь, несмотря ни на что. — Засранец, ты должен был знать, что твой виртуозный план не сработает. Должен был оставить меня здесь, с тобой. Должен был смотреть на эту Nyan Cat все шесть часов. Мэтт по-дурацки хихикнул; это был не совсем его смех, но я вновь почувствовал согревающее изнутри тепло, и обнял его еще крепче. Мы вместе смотрели на горизонт. Туман медленно расходился, но все еще было трудно сказать, где кончалась земля, и начиналось небо. Холодный ветер трепал наши волосы, проходясь дрожью по нашим телам, но из-за нашего объятия его легко было игнорировать. Даже после того, как наши пальцы онемели, мы целовали пальцы друг друга и дышали на них, чтобы восстановить нормальный приток крови. Со временем, мы начали другой разговор. Бессмысленный, легкий. Что-то насчет того, как можно предсказывать погоду по облакам, или ориентироваться по звездам. Несмотря на то, что я расслабился, нервный узел страха в моем животе не хотел никуда исчезать. Мы, окончательно замерзнув, вернулись в камеру в два дня. Осталось еще два часа. Сто двадцать минут. Недостаточно этих чертовых минут. Никто из нас не проронил ни слова, пока Мэтт, взяв мою окоченевшую ладонь в собственную, вел меня к своей койке, на которую мы легли вместе, сильно дрожа и пытаясь растереть любые части тел друг друга в попытке согреться. Я так устал; я изо всех сил боролся с желанием просто уткнуться носом в его грудь и провалиться в сон. Я не делал этого прошлой ночью. Вот что делают с тобой тридцать с лишним часов бодрствования без перерыва. Я никогда больше не буду спать рядом с ним. Черт возьми, Доминик, возьми себя в руки. Сто семнадцать минут — именно столько тебе осталось продержаться без истерики. Мы пролежали в молчаливом объятии еще час и сорок пять минут. Для такого слов просто не существовало. Ни предложений, ни фраз, которые бы объяснили, что мы сейчас чувствовали, не было, как и необходимости в общении. Лишь тишина, неторопливые ласковые касания и поцелуи, заставляющие меня ощущать себя настолько хрупким, что я начал волноваться о том, что развалюсь на части окончательно. Одиннадцать минут. — Дом? — Ммм? — Мне нужно, чтобы ты пообещал мне кое-что. — Сначала мне нужно услышать, чего ты хочешь. — Не доверяешь мне? — я мог слышать слабую улыбку. — Ни на секунду. Что такое? Мэтт провел рукой по моим волосам вниз, нежно оглаживая мою щеку большим пальцем. — Пообещай, что не станешь писать. Пообещай, что не станешь пытаться вытащить меня отсюда. Пообещай мне, — он затих, закрывая глаза, — пообещай мне, что это все. Что это конец. Я не хочу… я больше не могу. Я почувствовал самое мрачное, самое глубокое отчаяние, ставшее комом в горле. Почему-то сейчас это прозвучало по-настоящему: вот как все было на самом деле, а не сумасшедшие бормотания убитого горем Мэттью на каменных ступенях за тюрьмой. Соленые капли падали на подушку рядом с моим лицом и я ответил дрожащим голосом: — Обещаю. Мэтт тоже плакал: голубые глаза окрасились красным от столь тяжелых страданий. Он смахивал слезы с моих щек. Его голос был таким напряженным и тихим, что я едва его расслышал: — Спасибо. — Только ты тоже должен кое-что мне пообещать, — удалось вымолвить мне. Шесть минут. — Продолжай. — Мне нужно, — начал я, зажмуриваясь, чтобы придать своему голосу сил, — мне нужно, чтобы ты держался. Так долго, как только сможешь — мне нужно, чтобы ты был сильным. Ты должен продолжать бороться, Мэтт, потому что ты такой — ты такой идеальный, — мои слова прервал громкий всхлип, — и потому что — ты такой – я, потому что ты так прекрасен Мэтт — и я люблю тебя, и- Я говорил полную бессмыслицу. Я сдался, жалобно рыдая в подушку, мое тело сотрясала истерика, и вдруг Мэтт придвинул меня к себе, сталкивая наши лбы, смешивая темные и светлые пряди, и мы рухнули в объятия друг друга. Три минуты. — Я могу попробовать, — выдохнул он. — Я буду пытаться изо всех сил, ради тебя, я обещаю. Так долго, как смогу. — 903815, — раздался голос за решеткой. — На первый этаж, живо. Тебя ждет машина. Еще рано. Я открыл глаза, и встретил взгляд Мэтта впервые за последние полчаса. Боже, этот взгляд. Пустой и безутешный — от этого набора цифр в этом взгляде разбилось его сердце, — но даже сейчас Мэтт боролся за свое обещание. В его глазах хладнокровно полыхало голубое пламя; в его голове бешеным танцем проносились мысли о полуразрушенной жизни и любви. Чего бы я только не отдал, чтобы увидеть смех и радость в этих глазах, но тот маленький огонек надежды извивался так красиво и ярко, что согревал и меня тоже. — Иди ко мне, — пробормотал Мэтт, и мы потянулись друг к другу, встречаясь в последнем теплом поцелуе. Я крепче сжал его тощее хрупкое тельце, и он обнял меня в ответ, передавая этим последним касанием всю любовь мира. Когда мы прервали поцелуй и отстранились друг от друга, я ощутил спокойное принятие, разливающееся по венам, и выражение лица Мэтта было наполнено любовью и гордостью. — Я люблю тебя, Дом. Его голос был таким спокойным и искренним. Мэтт словно внушал мне, заставлял меня быть таким же сильным, как и он. — Я никогда не забуду тебя, Мэтт. Я люблю тебя. Это было последним, что я сказал ему. Я покинул камеру и проследовал за охранником по коридору; мое сердце разбилось вдребезги, когда я дошел до лестницы и оглянулся, смотря на мужчину, которого я любил — он сидел на своей кровати, глядя на меня сквозь холодные железные прутья. Последнее, что я увидел, были его сияющие решительностью голубые глаза, выделяющиеся на бледном лице, обрамленном непослушными темными волосами, и эти глаза следили за каждым моим шагом. Я повернулся к нему спиной: все было размытым из-за пелены слез. Больше не было никаких слов.