Do Not Drop The Soap

В ту ночь, когда я получил ответ от Мэтта, я наконец-то за долгие недели смог нормально поспать. И когда я говорю «нормально», это означает, что мой сон длился дольше пяти часов — конечно, он был все еще далек от полного расслабления и высыпания, но надо же с чего-то начинать. И начало было довольно неплохим. По крайней мере, на следующее утро я не чувствовал себя воскрешенным трупом. И это было отлично, учитывая, что завтра будет слушание. Уже. Вот это да. Каждый раз, как мне казалось, что события происходят с бешеной скоростью, мне приходилось отматывать все назад и рассматривать альтернативные варианты. Все было хорошо, успокаивал я себя, кусая наспех сделанный и от того разваливающийся сэндвич — я даже не почувствовал вкуса. Меня, на самом деле, чуть ли не тошнило от беспокойства. Несмотря на письмо Мэтта, было трудно сказать, было ли у него и правда все в порядке. На бумаге проще лгать. Я приехал в суд в половине третьего, имея в запасе еще полчаса. Я не стал ехать на машине, на всякий случай — вдруг в конце дня я буду не в состоянии для вождения. Я переминался с ноги на ногу, проверяя свои записи. Я в спешке захватил их с собой, надеясь, что они помогут мне «выстрелить». Конечно, с первого взгляда это казалось не самым удачным планом, но я выступал в качестве свидетеля того, как с Мэттом обращались в тюрьме. Половина этого дела была сосредоточена на невосполнимом ущербе, который мог повлечь за собой его тюремный срок, если Мэтт останется там еще хоть на какое-то время; большая часть доказательств оставалась за мной. Я мог рассказать все по памяти — возможно, более убедительно и эмоционально, чем если бы я читал сухие и суровые строчки с бумаги. Но было полезно выписать некоторые ключевые моменты. Без пяти три. Дверь впереди, чуть правее от меня, продолжала открываться и закрываться: люди в форме входили и выходили словно наугад. Я знаю эту дверь. Именно через нее я вошел на свое слушание. Как же хочется, чтобы они перестали ходить туда-сюда. Знаете, то чувство, когда вы ждете кого-то и краем глаза замечаете малейшее движение там, где должен появиться этот человек, и вы сидите, затаив дыхание, смотрите вперед, и всегда заходит не тот, кто нужен. Как оказалось, слушание задерживалось. В 15.10 распахнулась дверь, и офицер провел за собой неряшливого молодого человека в плохо сидящем костюме в зал суда. Я стиснул зубы при виде Мэтта. Новые синяки. На лице. Его рука была перевязана. О, Мэтт, что же они с тобой сделали. Хорошо, прошептал внутри меня мрачный, холодный и трезвомыслящий голос. Видимые улики могут вызвать симпатию. Его взгляд бегал по комнате, рассматривая ее, и на короткий миг он устремился на мое лицо, а затем Мэтт вновь опустил глаза в пол. Будет лучше, если мы не будем никак контактировать, подумал я, неохотно глядя на стол перед собой. Пусть все пройдет как можно быстрее и сглаженнее. Нужно покончить с этим раз и навсегда. Хоть мои мышцы были напряжены, а сердцебиение все время отдавалось звоном в ушах, я взял себя в руки, когда пришло время говорить. Я описал все, что видел. Мне не нужно было детально рассказывать о всех ужасах того места: частая дрожь в моем голосе сделала все за меня. Я избегал взглядов присутствующих и пытался смотреть на Мэтта, найти в его взгляде поддержку. Он намеренно отводил глаза, хоть я видел сосредоточенное выражение его лица. Мэтт с усердием слушал мои слова. Я не мог понять, нравилось мне смотреть на него или нет. Я опустил глаза. Я бы так хотел просто поговорить с тобой. Я бы так хотел, чтобы ты сейчас держал меня за руку. Самой тяжелой частью стало медицинское заключение. Осмотр был вчера днем. Мое сердце сжалось от боли. Мне так жаль, Мэтт. Я был недостаточно быстрым. Твои глаза были закрыты во время всей речи; твои руки, скрытые поверхностью стола, неистово дрожали, и ты думал, что никто этого не заметит. Я не мог выразить словами то, что бы я сейчас отдал только за возможность обнять тебя. Когда ты встал и начал говорить, это было совсем не похоже на тебя. Твои слова были механическими и размеренными — слишком структурированными, слишком выразительными — совсем не тем красочным и непонятным бормотанием, к которому я привык. Я понял, что ненавижу суды. Я ненавидел эти высокие узкие окна и облупившуюся краску на стенах. Я ненавидел холодный пол и эти стулья, которые должны были быть удобными. Я ненавидел застывший воздух и ощущение бумаги между моими пальцами, и я ненавидел всех этих людей, с пустыми лицами и пластиковыми стаканчиками с водой. Они взяли перерыв, чтобы вынести приговор; я зарылся лицом в ладони и оперся локтями на стол, концентрируясь на том, чтобы нормально дышать. Почему в моей голове последние минуты с Мэттом в камере пролетели словно один миг, а эти несколько мгновении длились целую унылую вечность? Нет, Дом, все хорошо. Все в порядке и кажется не таким уж и плохим. Слушание прошло отлично! Все же встало на свои места, разве не так? Мы их разгромили и- Заткнись, оптимизм. Ты делаешь мне больно. Я вцепился в свои плечи онемевшими от холода пальцами, притворяясь, что это были его пальцы — что Мэтт сейчас стоял за моей спиной, успокаивающими движениями сжимая мои плечи и даря мне уверенность. Кто-то в передней части зала начал говорить, и комната погрузилась в послушную тишину. Я поднял голову, изо всех сил стараясь понять отдельные слова, вслушиваясь столь старательно, что я уже не знал, где кончались одни слова и начинались другие. И вот, пауза; пауза, в которую, казалось, перестал вертеться земной шар, и весь мир балансировал на одном единственном вдохе между предложениями. — Мэттью Джеймс Беллами, суд приговаривает вас к трем годам и шести месяцам домашнего ареста, с ограничением в использовании средств электронной коммуникации, и штрафу, который покроет расходы на GPS-браслет и датчики, которые установят в вашем доме. Все стены пали, и мой разум оказался окутан светло-голубым небом. Слава богу, слава богу. Справа от меня Мэтт рухнул на стол, закрыв лицо руками, и я понимал, что мы оба обессилели от накрывших с головой волн облегчения. Он возвращался домой. *** Я в машине. Я в машине я в машине я в машине я в машине. Я не был за рулем несколько месяцев, поэтому поначалу это казалось странным, но постепенно все навыки приходили в норму. Часы показывали без восьми минут час, и я был уверен, что эта дорога скоро закончится. Мои глаза уже искали первые очертания тюрьмы в туманном горизонте. Когда она появилась в поле зрения, я понял, что ехал именно там, где было наше с Мэттом место в тихом внутреннем дворике. До жалости сентиментально, знаю. Но сегодняшний день был насквозь пропитан жалкой сентиментальностью. Мои пальцы отбивали бешеный ритм по рулю, и быстрые удары совпадали с ударами моего неистово колотящегося сердца. Я бы хотел успокоиться, правда, но ничего не выходило. Вообще-то, меня раздражала чересчур нервная атмосфера вокруг. Я полутра думал, что надеть, как будто кому-то будет до этого дело. Я остановил свой выбор на обычной желтого цвета футболке, черных джинсах и кожаной куртке, которую я носил каждый гребаный день. А еще взял шарф, потому что на улице было пиздец как холодно — так холодно, что если кто-то захотел бы сбежать из тюрьмы, я бы мог прорыть туннель своими сосками. Вот оно. Вот оно вот оно вот оно. Край земли и неба, казалось, чуть прогнулся, внезапно становясь неровным. Едва заметное, это несоответствие стало знаком того, что я прибыл на территорию тюрьмы. Сначала она казалось чем-то вроде иллюзии, и я постоянно задавался вопросом — реально ли это все — но потом тюрьма медленно показалась из-за горизонта, перекрывая остальной пейзаж, до тех пор, пока я не начал видеть отдельные здания, и мой пульс участился от восторженного предвкушения, пока я продолжал разглядывать знакомые блоки и высматривать новые детали: заборы, ворота, офисы, столовую. Серые глаза блестели, глядя на безжизненные серые стены. Через минуту я подъехал к главным воротам и вышел из машины, чтобы нажать на звонок; у меня затекли ноги от такой долгой поездки. — Доминик Ховард, приехал забрать Мэттью Беллами, — сказал я проволочной сетке, чересчур сильно стараясь отчетливо произнести каждое слово. В ответ прозвучал бдительный, но лишенный всяких эмоций голос: — Пройдите через главные ворота, оставьте свое транспортное средство в огороженной территории. К вам выйдет тюремный служащий, чтобы проверить ваше удостоверение личности и подписать соответствующие документы. Я еле сдержался, чтобы не ответить «нахуй ваши бумажки, верните мне моего парня», и вернулся к машине. Я действительно не хотел ждать дольше, чем требовалось. Громкий крик уведомил меня о небольшой, но расширяющейся группе заключенных, одетых в серые комбинезоны, которые собирались с другой стороны лабиринта сеточных заборов. Они наблюдали. И я не мог их в этом винить. Просто хотел, чтобы они любезно свалили нахер. Во дворике перед оградой ко мне вышел человек в костюме и с папкой в руках. Я узнал в нем начальника тюрьмы. В моем мозгу вспыхнуло недавнее воспоминание — он и еще трое охранников стояли с Мэттом в коридоре, потом кровь и смех. Мысленно я обозвал его всеми возможными на свете ругательствами. В реальности же я дружелюбно улыбнулся и предоставил свой паспорт и водительское удостоверение. Несколько форм перешло из рук в руки, и вот я ставил свою подпись на всех пустых полях. Старался не дать ему заметить, как сильно тряслись мои пальцы, удерживающие ручку. — Вот и все, мистер Ховард, — кивнул мужчина, забирая папку. О, а это забавно, теперь я — мистер Ховард. 903815 мертв. Отсосите, сучки. — Подождите здесь пару минут, и я пришлю к вам мистера Беллами. Пара минут. Пара минут всегда длится дольше, чем подразумевалось. Возможно, дольше еще и из-за пялящейся на тебя и кричащей в твою сторону кучки издевающихся злобных заключенных — их было около ста, и первые ряды трясли и гремели сеткой, добавляя этот грохот к оскорблениям. Я запихнул руки в карманы и полностью игнорировал волну злобы. Мэтт. Он вышел из-за угла в сопровождении двух охранников, выглядя ничтожно маленьким по сравнению с ними. Я вытащил руки из карманов, не обращая внимания на холод, и Мэтт поднял голову, встречая мой взгляд, теперь находясь примерно в двадцати шагах от меня: его лицо украсила кривая улыбка, и он вновь опустил глаза в пол, чуть наклонив голову и легко рассмеявшись; ледяной ветер играл с его волосами в дневном свете. Я сделал пару бессознательных шагов вперед и вдруг понял, что я тоже улыбался, как идиот. На расстоянии десяти шагов наши глаза вновь встретились, и я мог видеть все: сверкающий голубой в его глазах, беспорядочные темно-каштановые пряди, все углы его бледного лица, изгиб его шеи и выпирающие ключицы, все синяки и все ссадины — он наверняка молился, чтобы не осталось шрамов. Я шагнул ему навстречу, и наши тела столкнулись, падая в объятия друг друга; Мэтт с силой вцепился в мои плечи, я же прижал его ближе к себе, руками поглаживая его спину и отклоняясь до тех пор, пока он, совсем легкий в моих руках, не начал отрываться от земли и протестующе жаловаться (почти несерьезно). Опустив Мэтта обратно на ноги и позволив ему зарыться лицом в мою шею, я громко выдохнул в мягкую кожу от облегчения и накативших эмоций. Он пробормотал мое имя. Я мог чувствовать его ладони на своей спине, гладящие столь сильно и быстро, будто Мэтту было необходимо удостовериться в том, что я был здесь, я был реален. Где-то за нами толпа неясно выкрикивала отвратительные, ужасные вещи, но ни одно из этих оскорблений не проникло за проволочную сетку вокруг нас. Мэтт отстранился, и я заметил, что он дрожал от холода — они никогда и никому не давали больше, чем легкую рубашку и дерьмовые синтетические брюки, которые продувал морозный ветер. — Садись в машину, — улыбнулся я, нежно подталкивая Мэтта к пассажирской дверце, — я включу отопление на полную катушку, и ты можешь надеть мою куртку. Ему не нужно было повторять дважды — Мэтт мгновенно развернулся и, помучавшись с дверной ручкой, уселся на пассажирское кресло. Он ни разу не обернулся. Я же последний раз взглянул на это место и на толпу заключенных, которых отгоняла от ворот кучка сердитых охранников. Внутри меня вспыхнуло что-то сродни жалости. Нет, не жалость. Не хотелось бы быть грубым, но, знаете, пошли они все нахуй. Последним, что я увидел прежде, чем нырнуть в машину, был Аллен, который смотрел сквозь пассажирское стекло с нечитаемым выражением лица. Что-то мерзкое, похожее на болезнь. Я захлопнул дверцу. Дорога обратно проходила в полной тишине. Я согрелся от жара печки и стянул с себя куртку с шарфом, отдавая одежду Мэтту. Он втиснулся в нее, тщательно обматываясь шарфом и используя всю его длину, что была нагрета теплом моей шеи. Он продолжал сдвигать шарф то в одну сторону, то в другую, беспомощно хмурясь. Все еще дрожал. Я наклонился и взял его ладонь в свою, целуя замерзшие пальцы. Он отдернул руку. — Притормози. — Мэтт? — начал я, глядя попеременно на него и на дорогу. — Ты в порядке? — Ага, притормози. Я вывернул руль, заезжая на участок мятой грязной травы на обочине. Она шла вдоль всей дороги, но ограждала ее от полей, так что здесь было удобно парковаться. Волнуясь, я выключил двигатель и хотел было повернуться к Мэтту, чтобы взглянуть на него, но тут же был встречен внезапной атакой. Одной рукой Мэтт взял меня за плечо, другой же обхватил голову, привлекая меня ближе в глубокий, отчаянно нежный поцелуй. Я растворился в нем, и весь страх куда-то улетучился. Я вытянул руки над рычагом переключения скоростей и притянул Мэтта к себе. Наши губы синхронно двигались, генерируя влажное тепло и чмокающие звуки, которые переполняли мое тело ощущением комфорта. Оно было таким знакомым и таким прекрасным, но я не мог по-настоящему обнять Мэтта — ремень безопасности врезался мне в шею каждый раз, как я склонялся ближе.  — Заднее сиденье? — выдохнул я в его губы. Мэтт отстранился и выгнул бровь, озорная улыбка освещала его лицо. — Что, как в «Титанике»? — Нет… не совсем, но- — Потому что, если так, то ты будешь Леонардо Ди-что-то-там, а мне придется быть Кейт Уинслет. Ты знаешь, это правда. — Мэтт, я не буду заниматься с тобой сексом на заднем сиденье своей машины. Он усмехнулся, приподняв двумя пальцами мой подбородок и оставляя ласковый поцелуй на моих губах: — Никогда-никогда? — Да- нет- нет, то есть, я имел в виду, не сейчас, просто- мать твою, лезь уже назад. Мы принялись смешно карабкаться на заднее сиденье, пытаясь втиснуться в щель между передними креслами, потому что Мэтт запретил мне открывать какую-либо дверь («все тепло к чертовой матери выпустишь»), а после принять более-менее удобное положение, что было сложно сделать на заднем сиденье автомобиля. В конце концов, мы легли поперек заднего кресла — Мэтт почти полностью распластался на моей груди, просовывая свои ноги между моих. Наши поцелуи были страстными, наши изголодавшиеся рты исследовали друг друга, вновь испытывая то чувство близкого, интимного знакомства; Мэтт с жадностью покусывал и посасывал мои губы. Он навис надо мной, устраивая руки по обе стороны от моей головы и смотря прямо в глаза, с каждым поцелуем скользя по моей груди собственной, полностью подчиняя меня себе. Я восторженно заскулил от этого неожиданного доминирования и отдался его нежной ярости, позволяя Мэтту вдавливать мое тело в обивку кресла, покоряясь касаниям его горячего языка, его тонких губ, чувствуя жар его рта, его пальцы, перебирающие пряди моих волос и ласкающие мое лицо. — Ты- блять, просто чертовски- невероятен, — выдыхал Мэтт между поцелуями. — Как- мать твою- Я обвил его хрупкую фигурку руками, принимаясь беспомощно улыбаться, пока он мешал мне, исследуя языком мои гланды. Наконец сдавшись, Мэтт открыл глаза и уперся в мой лоб собственным. Я довольно долго смотрел в синеву надо мной, время от времени убирая мешающие темные пряди с его лица. — Я не знаю, — я вздохнул, — я не знаю, как я это сделал. Я просто… Я не мог не сделать этого. Каждый раз, когда я останавливался, чтобы поесть, поспать, побриться или- или даже отлить, мне казалось, что я делаю что-то неправильное, будто на повестке дня было что-то куда более срочное. И я даже не знал, сколько у меня было времени, — я выдохнул, внимательно разглядывая его лицо. — Ты бы сделал это? — лицо Мэтта напряглось, но он не посмел отвернуться от меня. — Ты бы… ну, знаешь. Покончил с этим? Он принялся играть с моими волосами, глядя куда-то вдаль: — Да, наверное. Двадцать или тридцать лет, чувак — да и после них у меня не предвиделось никакого будущего. Думаю, уже было ясно, что игра окончена. — А что, если бы я задержался… на неделю? На месяц? — Не знаю. Может, я бы переродился в крысу, хорька или бобра. — Мэтт. У меня сейчас серьезное лицо, посмотри на него. — Хорьки — это просто ебнутые существа. Из меня бы получился отменный хорек. Я использовал весь свой суровый взгляд, чтобы посмотреть на него, но на Мэттью Беллами, который показывает тебе хорька, просто невозможно смотреть суровым взглядом. Но я правда старался. Я вложил все силы в то, чтобы как следует нахмуриться и пытаться не поддаться улыбке, которая уже подергивала уголки моего рта вверх, в то время как он просто радостно глазел на меня, а потом начал смеяться. Смех, который начался как тихий, чуть визжащий смешок, вскоре вышедший из-под контроля, и я поддался ему, сам принимаясь хохотать; Мэтт зарылся лицом в мою шею, чуть ли не сгибаясь пополам от смеха — звука, которого я боялся так никогда и не услышать вновь — до тех пор, пока он просто не начал сдавленно выдыхать и хихикать, уже не в состоянии хохотать по-настоящему из-за нехватки воздуха в легких. Как только Мэтт начал затихать, переставая сотрясаться от смешков, он слегка съехал вниз, устраиваясь удобнее в моем объятии и поправляя мои куртку и шарф, чтобы быстрее согреться. Его голова покоилась на моей груди, и я мог с уверенностью сказать, что Мэтт слушал биение моего сердца о грудную клетку. Он накрыл своей ладонью мою руку, самыми кончиками пальцев лениво поглаживая мягкую кожу — я почти не чувствовал этих касаний, пока Мэтт не провел по руке ногтями, посылая заряд теплых покалываний по всему моему телу. Через несколько минут его рука безвольно опустилась на мою, и я понял, что Мэтт заснул. Наверное, вымотался за сегодня. — Мэтт? — прошептал я, мягко толкая его в бок. Он еле слышно хмыкнул. — Мэтт, ты хочешь спать? — Ммм. — Тогда слезь с меня, я сяду за руль — нам еще несколько часов ехать. — Ммгмм, — простонал Мэтт, и судя по звуку, он был не в восторге от этой идеи. — Давай, — я ткнул его, выползая из объятий. Я обернулся и увидел, как Мэтт указывает на запотевшие от тепла внутри в сравнении с январским холодом снаружи окна. Затем его лицо приняло самое лучшее выражение оргазма, что я либо видел, и Мэтт прижал ладонь к окну, проводя ей в бок, чтобы оставить мокрый след. Я фыркнул от смеха и повернул ключи в зажигании. — Ну же! — хихикнул он. — Это ведь «Титаник»! — Да понял я, придурок, — ответил я, заводя машину. — Ложись спать. Я разбужу тебя, когда мы приедем домой.