Heute ist...

Когда Чимин пытается в уме подсчитать, сколько уже болеет Луизе, он с холодком по коже понимает, что не может вспомнить. Когда термометр в окне случайного магазина показывает „минус три“ по Цельсию, куртка автоматически становится чуть холоднее. Когда на экране телефона горит четырнадцатое ноября — мозг не хочет верить. Чимин находит во внутреннем кармане чек из магазина женской одежды. На нём пробита дата — „22.10.1*, ВС“. То есть уже почти месяц Джи работает одна, и плюс ещё месяц Луизе бесперебойно болеет. Выходит… „Больше двух месяцев? ..“ — замирают мысли в одной точке. Чимин останавливается посреди тротуара. Какая болезнь может не проходить больше двух месяцев? Хотя да, это ещё смотря как хорошо лечить. Из любой может вырасти невесть что. И Пак сомневается, что Джи качественно заботилась о сестре. Он ловит взглядом круглосуточную аптеку на противоположной стороне, будто какой-то странный знак. Но есть ли смысл туда сейчас идти, если пока мало что известно? Чимин делает пару шагов, но мыслей слишком много, чтобы думать обо всём на ходу. Он вспоминает, что некогда услышал кашель из-за двери и подумал, что это может быть пневмония. А почему он ничего не предпринял? „Почему я вспомнил об этом только спустя почти месяц?“. Парень глубоко вдохнул, обжигая ноздри ледяным воздухом, и медленно выдохнул. Нет, сейчас ещё рано винить себя за что-то, хотя, кажется, очень важный момент был грубо упущен. Не время оправданий, но он несколько раз предлагал Джисе свою помощь, однако она отказывалась. У Чимина голова начинает тяжелеть и пухнуть. Не его проблемы, но почему он столько об этом думает? Ах да, он вспомнил. Когда он хотел разузнать про болезнь… Именно тогда он столкнулся с Джеком, и Пака выпроводили с порога грязным ботинком и криками. Всё вокруг как-то разом сбило его с толку, с верного пути. Сокджин, странное поведение Тэхёна, внезапная встреча с Джеком, секс, который ему нравится впервые за долгое время, грубые слова о его собственном поведении, сравнительно большая сумма денег, которую почти не на что тратить и… Две немецкие близняшки, которые странно вписываются в этот ломаный многоугольник. „Не может быть, чтобы как жертвы“, — думает Чимин. Джиса слишком гордая для статуса жертвы в его глазах. «Но из-за своей гордости однажды она может не хило разбиться. Иногда следует „попускать“, чтобы выжить. Но не слишком ли это — думать так по отношнию к ней? Ей и Луизе всего по пятнадцать… Даже если они обе это понимают, могут просто не смириться», — Чимин вспоминает себя в пятнадцать-шестнадцать лет. Наверное, он думал так же, как и близняшки. Не любил „попускать“. „Минус три“ начинает подмораживать сквозь джинсы, и Пак вынужден продолжить свой путь до заветной пятиэтажки. Что-то ему подсказывает, что эта ночь закончится не в лучшую сторону. Настроение заранее начинает портиться, сознание — настраиваться на самое худшее. Свет в их комнате ещё горит, мальчишка надеется, что правильно вычислил нужные окна. Пешком поднимается на самый верх, всё больше и больше замедляясь. На короткий момент задумывается о попятной — но нет. Уже приближается четвёртый этаж. Везде тишина. Почти четыре утра. Зачем он припёрся сюда в четыре утра? Может, тоже знак? И мысли не возникло прийти в более удобное время, как будто ноги сами несли. „Боже…“, — только и успевает подумать он перед тем, как звонит в дверь. В тишине этот звонок кажется оглушающим. Признаки жизни за дверью подают не сразу, но Чимин терпеливо ждёт. Наверное, кашель выдаёт обеих, как и в прошлый раз. Шаги слышны только после него. Джи подходит к двери, смотрит в глазок и всё равно спрашивает: — Кто там? — Джи, это я. — Зачем пришёл? Эта фраза его вроде как оскорбляет. Пак настраивается на решительность, но всё-таки боится спугнуть. — Открой дверь. — Извини, нет. Чимин слышит, что кашель пытаются подавить, скрыть, кашляют в одеяло. Бесполезно, по всей видимости. — Я просижу тут до самого утра и дольше, если ты не откроешь. — Зачем? Парень прикладывает ухо к двери, зная, что Джи видит это. Прислушивается несколько секунд. — Луизе слишком сильно болеет, чтобы ты могла без проблем справиться с этим. — Не твоё дело. — Это дело тех, кто может ей помочь. — Ты, что ли? — Ты хочешь, чтобы она умерла? — ещё сильнее надавил он и тут же осёкся. — Заткнись! — закричали на резком вдохе. Резком до присвистывания и мгновенной тишины, будто Джи подавилась этим вдохом. Чимина затошнило. Он даже не понял — от чего. То ли потому, что осознал – там, за дверью, действительно всё очень плохо. То ли от тонкого запаха гнили сквозь почти невидимую щель. В окнах подъезда и не думало светать, как и в мыслях. Молча они простояли ещё около минуты по разные стороны двери. — Ты откроешь? — У нас неприбрано… — Дура! — заорал Чимин, не заботясь о благополучном сне соседей. — Джиса! Открой! Ты сама сейчас всё поняла, слышишь?! Ты сама понимаешь всё! Он моментально приник ухом к двери за поиском реакции. Там слышались всхлипывания, утопающие в ладонях. — Джиса, — зашептал Чимин. — Я могу помочь. Я действительно могу помочь!.. Замочный механизм звякнул. Ригель двинулся. Ручка опустилась вниз… Перед Чимином возникла бледная тросточка в старом, грязном, голубоватом платье. Джи всё еще закрывала одной ладонью рот, глаза были красными, с размазанной тушью. Всё это смешивалось и медленно катилось по лицу, придавая ему такой же грязный оттенок, как и у платья. Но Чимин заметил это потом. Потом. После резкого запаха гнили в самые ноздри. Того самого, от которого могло затошнить. Что это — понять было сложно. Не еда, не мусор, не… У Чимина закружилась голова и он припал рукой к косяку. „Плоть?..“ — Джи… Она резко схватила его за руку и, будто в забытьи, оттолкнула назад на лестничную клетку. Чимин не почувствовал никакой силы в этом толчке, но отошёл только лишь по инерции. Глаза у девушки были полупустые. Что-то в них ещё мелькало — страх и усталость, но не больше того. Дверь очень хорошо блокировала звук кашля из глубины комнаты, и только сейчас Пак услышал его, так говоря, „во всей красе“. Его глаза округлились от ужаса, а Джиса лишь беспомощно пялилась в них своими, серыми и потухшими. Чимин ринулся вперёд, но девушка опять попыталась преградить ему путь. — Пусти, Джи! — Пожалуйста, Чимин… — зашептала она. — Слышишь?! Ты же слышишь это! Почему ты так реагируешь?! — Чимин… — заскулили в ответ. — Джиса, у меня есть деньги, я отдам всё, всё, только давай отвезем её в больницу! Она же умрёт! — Ради Бога, Чимин… Я не могу. Не могу. Не надо этого всего… Чимин схватил её за локти, оттаскивая от двери и освобождая проход… Но Джиса вдруг содрогнулась всем телом, и Пак не успел понять, что произошло. Её лицо вмиг опять сделалось мокрым от слёз, бесшумно, за каких-то пару секунд. Она ослабла и, словно клочок шерсти, прилипла к шершавому косяку. Её худые плечи хаотично дёргались, веки не могли сдержать потоки влаги, которые стремились вырваться из-под них. Чимин, видя всё это, сам почувствовал себя до ужаса ослабшим. Борьба, борьба, бесконечная борьба… Он упал девушке в ноги и обнял за синие колени, зарываясь лицом в подол грязного платья и стискивая зубы. Имеет ли это всё смысл? И даже если Луизе отправить в больницу — выживет ли она вообще? Надрывный, бесконечный кашель из глубины комнаты давал безмолвный, положительный ответ на всё худшее. Чимину показалось, что и Джиса это понимает. Но… надежда. Надежда — это мерзопакостное чувство, что всё, может быть, станет лучше. Может быть, наладится. Может быть, не так плохо, как сейчас видно. Но видно отчетливо, а надежда — лицемерная пелена для глаз. Всегда. — Джиса, дай мне войти. Дай мне отвезти её в больницу. Я не пойму твоё упрямство. Я вообще тебя не пойму. Она может умереть. — Не говори так, — в последнем усилии зашептала она в свои ладони. — Никогда не говори так. Чимин поднялся и обтёр её грязное лицо рукавами куртки. — Перестань плакать. Сейчас мы вместе с тобой отвезем её в больницу. Она там очень быстро поправится.

***

Комната, в которой больной человек лежит неделями. А если у него еще и заболевания дыхательных органов — то вся атмосфера обречена насквозь пропитаться ядом тяжелой болезни. Воздух, дошедший до смрадной кондиции, дезинфекция, страшный беспорядок, содрогания от утробного кашля — в такой обстановке вряд ли можно было выжить, не то, что выздороветь. Джиса с утра до вечера пыталась заработать на еду, жилье и лекарства, а Луизе настолько ослабла, что даже не поднималась с постели. В комнате также стоял жуткий запах туалета — кажется, под кроватью было что-то вроде утки, которую, естественно, довольно долгое время не выносили. Чимин рассмотрел упаковки от лекарств, и под кожей, по всей сетке сосудов у него прошёлся жуткий холод, буквально сковавший на несколько секунд: это были пачки от обычных обезбаливающих, средств от кашля и лёгких микстур. Конечно, чёрт подери! Лекарства от бронхита или воспаления лёгких требуют огромных денег. Только антибиотики способны помочь, но… Чимин до сегодняшнего момента даже не знал, что Луизе настолько больна. Луизе смотрела на него огромными, красными глазами. Она была чуть ли не в два раза тоньше своей сестры — Пак впервые увидел собственными глазами, как болезнь может „высушить“ человека до последнего. Девочка сгорела за каких-то несколько недель… Её впалая грудь вздымалась, но создавалось ощущение, что она не может вдохнуть, а делает эти жизненно важные движения лишь по инерции. При вдохе и выдохе она скрипела как старый стул. Это была хрипота из недр лёгких. Чимин подозревает, что это может быть. Гной из абсцессы… И… кажется, спешить вряд ли есть повод. Он всё равно быстрее набирает номер скорой помощи, стремительно сообщает адрес и ситуацию и отключается. Встряхивает Джису и приказывает как можно лучше убраться. „Позор“ из горы бумажек от лекарств придется показать врачам. Они будут орать до самой смерти Луизе. О непутёвых детях и „куда смотрят родители“. Близняшкам по пятнадцать, но в липовых паспортах, которые они предъявят в больнице, гордо красуется дата рождения, выдающая ровно девятнадцать. Вот уже три года им всем по девятнадцать. Вечно девятнадцатилетние, глупые, несчастные дети. Скорая приезжает через двадцать минут. Под крики незнакомцев в белых халатах и респираторных масках тоненькую девочку госпитализируют на носилках с пятого этажа. Чимин направляет Джису приказами собрать нужные документы и принадлежности. Фельдшер кричит и на него. Голова раскалывается, ноги подкашиваются от усталости, он что-то отвечает, что-то пропускает мимо ушей в надежде, что ничего важного. Ему тычут в лицо упаковками от обезбаливающих, и он шепчет, что всего лишь знакомый. Джиса выпархивает из квартиры с набитой сумкой, а Пак пытается досконально проверить, выключен ли газ и свет. Ригель коротко ударяется о железную пластину внутри замочного механизма, и подросток останавливается. Не нужно быть Нострадамусом, чтобы знать ответ наверняка. Луизе… больше никогда сюда не вернется.

***

В больнице её кладут в не лучшего содержания палату. Всё решают деньги, и как бы Чимин не хотел помочь — на качественную взрослую палату у него не хватит. Ну, на сутки, конечно, вполне хватило бы, но нужно заплатить на неделю вперёд: тридцатку в день за место и лекарства и ещё около пятидесяти на бесконечное количество анализов. Луизе безэмоционально косится абсолютно на всех, и, судя по заплаканным глазам Джисы, вряд ли находится в чистом сознании. Врачи неторопливо ходят из палаты в палату, не сильно спеша оказать соответствующую помощь девочке. Спустя минут двадцать ей, наконец, ставят какую-то капельницу. Джиса равномерно покачивается из стороны в сторону, аккуратно сжимая руку спящей сестры. Чимин сидит в стороне. Он понимает, что никакое слово сейчас больше не поможет Джисе пережить это всё, понимает, что Луизе уже почти умерла. Пока врачи сделают все нужные анализы (на которые, опять же, едва хватает его денег), будет более чем поздно. Пока они смогут ей хоть чем-то помочь, помогать будет нечему. Он понимает, что не знает многого, что выяснять мало что стоит. Например, почему в ответ на помощь его выталкивали из квартиры. „Из какого-то дурного принципа. Не может же она быть настолько гордой?..“, — Чимин вскакивает и спешит поддержать Джису за локоть. Девушка уснула и завалилась набок. Лицо Джека упорно появляется и появляется в его голове. Что он мог ей такого сделать? Список хороших вещей отпадает сам собой после увиденных в тот вечер слёз Джисы и слов калифорнийца о том, что они „даже не общаются“. Чимина и самого клонит в сон от тяжких мыслей и недосыпа. Спал он, кажется, еще позавчера между школой и сменой на панели. В коридоре врачи аккуратно переругиваются насчет паспортов девочек. Кажется, кто-то догадывается, что тут нечистое дело, но спор завершается ничем. Чимин тихо переставляет свой стул в угол и, привалившись спиной, засыпает, когда за окном начинает светать. Но вздремнуть получается недолго. Одна из медсестёр будит его и просит покинуть палату, если он не родственник девушек. Чимин выворачивает все карманы и осторожно кладет оставшиеся деньги в карман спящей Джисе. Луизе видит это из-под прикрытых век. Чимин улыбается и прикладывает палец к губам. На лице девочки нет ни единой эмоции. Парень берет свою куртку и выходит, аккуратно прикрыв дверь. Часы над стойкой ресепшена показывают полседьмого. Автобусы еще не ходят, да и денег, собственно, на проезд нет. До дома пешком около полутора часов, и как раз он опаздывает в школу на первый урок. Чимин лучше кутается в куртку, выходит из больницы в густые, ноябрьские сумерки и вздрагивает от холодного ветра. Еще никогда его настроение и самочувствие не было настолько паршивым.