Heute ist...

С резким чувством тревоги он вдруг вспоминает… Очень странно. Вдруг вспоминает, что срок подошёл к концу и платеж за квартиру просрочен на одни сутки. Чимин замирает прямо посреди своего ответа у доски, заставляя учителя постучать по столу, возвращая подростка мыслями к уроку. Он беспомощно поджимает губы, понимая, что денег нет даже на еду на сегодняшний вечер. То есть, за пару дней нужно заработать сто шестьдесят баксов минимум. Чимин хватается за голову в прямом смысле этого слова, как только валится на свое место. — Пак Чимин, надеюсь, это не неудовлетворительная оценка Вас так расстроила? Так это за дело. — Нет, учитель. «Восемьдесят долларов за сутки. Где столько можно взять?». Чимин кусает губу, с неприятным ощущением понимая, что едва зажившие края опять расползлись в стороны и подарили железно-солёный привкус языку, и вместе с этим вспоминает, что Сокджин давал ему по сотне каждый раз. «Нет-нет», — тут же осекает он себя. В груди начинает саднить, один вздох умирает, заставляя на следующем собрать в лёгкие побольше воздуха. Прийти к нему после всего — сущая катастрофа. Ради сраных ста долларов… Чимин утыкается лицом в парту, закрывая глаза. Сердце само собой начинает чаще стучать. «Дурак. Какой же ты дурак, Чимин…» — вздыхает он, сжимая пальцами колени и ловя себя на мысли, что… Он бы пошёл. К этому богатому подлецу. Как дурак, но пошёл бы. После всего, что с ним сделали. Просто… ему слабо без опоры. Он не Джиса, и не Тэхён, чтобы держаться за воздух. Просто он не такой… не такой сильный. Чимин стискивает зубы и ерошит лбом страницы, слушая шепоток со всех сторон. Он не сможет, как Джиса, стоять ночи напролёт ради сраной двадцатки. Потому что слабее. Он не сможет зайти на чужую территорию, как Тэхён. Потому что… слабее. Унизится он, просто потому что слабее. Унизится, как Джи, но потеряет своё достоинство в отличие от неё. Унизится, как и Тэхён, но без посторонней помощи даже не шевельнётся. Чимин незаметно вытаскивает телефон и проверяет номер Сокджина. Он прекрасно помнит, что не удалил его. В последний момент просто не удалил. Пока учитель громит очередную жертву у доски, Пак быстро строчит короткую СМС. Он влепил Сокджину пощёчину в последнюю встречу. Только из-за этого, наверное, мальчишка колеблется несколько секунд. — Как не знаешь?! — вскрикивает учитель, и Чимин от испуга жмёт «отправить». «Мы можем сегодня встретиться?» Сердце отбивает военный марш, в горле пересыхает. Чимин снова падает головой на помятые страницы и уже не поднимается до самого конца урока. «Чёртов слабак». Чимин по факту знает, что делает это от отчаяния. Но не стопроцентного. Где-то внутри «это» заставило пульс участиться. Та самая гадость, которую Тэхён назвал влюблённостью. Маленькая заноза, которую пока не удается до конца вытащить. Мальчишка тянет воздух сквозь зубы, обнимая руками живот.

***

До самой смены Чимин как на иголках. Но ему никто так и не звонит. Остаться один на один со всеми своими ошибками и умереть из принципа их доказать – он, кажется, очень любит это. Ещё больше начинает подмывать, когда Тэхён вдруг спрашивает о долгом отсутствии чёрного внедорожника. — Тэхён, — давится унижающими воспоминаниями Пак. — Помнишь, в самом начале я сказал, что это был просто договор на некоторое время? Так вот… это был договор, и он… он закончился, ага? — Чимин сглатывает и отводит глаза. — Я говорил, что ты не прав. Я говорил. А ты всё своё мнение в глаза пихал. Я говорил… Тэхён ничего не отвечает, наблюдая очень странную реакцию на свой вопрос. Будто что-то разрушилось в воздухе. Чимин неловко суёт руки в карманы и будто хочет отойти, но не отходит. Ким видит его, как на ладони — всего, с ног до головы, обнажённым до самых хреново конспирируемых эмоций и бегающих глаз. Он хочет приобнять его, но Чимин ёжится и чуть дёргает головой. Разговор не успевает закончиться, как, собственно, и начаться. В проулок заезжает дорогая машина, и Пак беспокойно оживляется до последней мышцы. У Чимина нехорошее предчувствие, когда он видит совсем не Субару, и оно слегка оправдывается, когда сутенёр подзывает его в разговор с высоким лысым мужчиной. «Я не могу! Сокджин должен приехать, он должен сегодня приехать!», — скулит в мыслях мальчишка, между тем всё-таки повинуясь и подходя всё ближе и ближе. — Этот? — улыбается папик в ответ на озарившееся лицо клиента. Полноватый мужчина довольно приподнимает голову Чимина к свету фонаря, разглядывая лицо. — Да, он, — его бас отскакивает от стенок черепа, как горох. — Но почему у него разбито лицо? Сутенёр начинает волноваться и поворачивает лицо Чимина к себе. — Да ну, как громко сказано. Всего-то ссадинка… — Чимин чувствует, как ему ломают за это рёбра сквозь взгляд. — Горячая кровь, за ними ещё уследи, — хихикает папик, сжимая до боли под подбородком. — Я его забираю. Чимин чуть не падает на колени прямо перед ними. Слишком быстро. Ему надо подумать, хотя бы пять секунд. Отказаться? Вдруг Субару вот прям сейчас заедет сюда? А если… Сокджин не приедет? «Нет-нет-нет, я отказываюсь, отказываюсь ехать с ним!», — он хочет закричать это прямо им в лицо, в самые уши, но умом понимает, что… Он забирается на переднее сидение, как на плаху, не зная, очередная ли это ошибка или удача. В известности есть лишь одна доказанная эмпирическим путём теорема: порождение ошибок не ждёт своей очереди или подходящего времени.

***

«Этот не будет целовать руки», — с горечью проносится в голове, когда клиент тянет Чимина на себя на заднем сидении и стягивает одежду. Мужчина хочет лицом к лицу, а у Чимина поперёк горла стоит и эта машина, и его гадский парфюм, и жадные до секса глаза. Чего ему хочется меньше всего — так это с кем-то сегодня трахаться. Хочется прямо сейчас прописать этому гаду, натянуть обратно штаны, вылезти из машины и пойти, куда глаза глядят. Но нужны деньги. Просто нужны деньги. — Нет, не делай так. Убери руку, — ворчит клиент почти на каждое действие Чимина. — Смотри в глаза, не отворачивайся. Чимин всё равно закрывает глаза, когда в него входят. Клиент ругается и отвешивает почти невесомую пощечину. Пак всё равно не смотрит и давится воздухом. «За такое ты и две сотни заплатишь, гад». То ли Чимин давно не спал с грубыми людьми, то ли этот мужчина уж слишком выходит за рамки. Мальчишка не помнит, чтобы ему когда-нибудь было так больно. Конечно, нельзя не принять во внимание, что он еще и сопротивляется иногда. Стоит ли стонать от этой боли, чтобы получить больше? Нет, для него это слишком гадко. Чимин сжимает губы, прикусывает язык до боли, но – нет. Он не сделает этого. — Кажется, мне слишком сильно расхваливали тебя, — клиент заставляет его упасть на сидение, пристраиваясь сзади. — Ни капли от качественной бляди. — Кто… Айщ! Ааа… — он запинается на резком вдохе. — Кто расхваливал? — Сокджин. Ты, вроде как, его знаешь, — мужчина схватил его за волосы. — А ты даже не стонешь, поганец. Чимину в голову ударяет волна вакуума, парализуя все поступающие звуки. Сокджин говорил о нем, как о качественной… бляди? Чего и стоило ожидать: стена обиды подкатила к горлу, перебивая дыхание какой-то горечью. То есть… — Он Вас сегодня подослал? — прохрипел подросток. — Что значит подослал? Ааах…

***

В принципе, ему заплатили за унижение. В принципе, заслужил. Так вот как себя чувствовала Джиса после того, как к ней заглядывал Джек… Клиент не торопится с оплатой. Мало того, даже ни разу не оговаривается о ней. Чимин тревожно посматривает на него в зеркало заднего вида, пока, наконец, не решается спросить напрямую: — Вы собираетесь мне платить? Десятисекундное молчание. Удивлённый взгляд. — Я же заплатил. Твоему сутенёру, сразу же после того, как взял тебя. Чимин ошарашено распахнул глаза. — За… за всё? За всё? — неверяще выдыхает он, смутно вспоминая, что – да, мужчины ещё разговаривали примерно минуту. — Да, Сокджин сказал, что платят обычно сутенёру. Мальчишка не может поверить. Это значит, что за всю ночь ему не достанется и двадцатки?! После всех его выходок ему не дадут больше десяти. «Господи, не слишком ли это за простую пощечину?!…». — Пожалуйста, пожалуйста, дайте мне немного сверху! — схватил его за рукав Чимин. — Э-эй, придержи коней! Я и ту цену считаю слишком высокой! — отмахнулся мужчина. Мысли враз перепутались. Калькулятор в голове почти визуально отнял от ста шестидесяти десять и оставил сто пятьдесят после двух горизонтальных чёрточек. Чимин сглотнул пересохшим горлом — ему точно не видать теперь своей квартиры. — Пожалуйста! Я исправлю! Я всё сделаю, как надо! — продолжил ещё усерднее умолять он, хватая клиента уже за колено. — Парень, ты чего? Потише, не отвлекай от дороги! Чимин резко смутился своей истерики, увидев, что мужчина чуть сбавил скорость. Отпустил его рукав и колено и вернулся взглядом к дороге за окном. "-Скажи мне это немного позднее, хорошо? Когда ты всё поймешь". Чимину это сейчас как игла с ядом в самое сердце. Он давно понял. У него, как и у любого, есть право на ошибку. Но такую ли ошибку? А можно ли её простить самому себе? Но он же пошел на это не от собственной прихоти. Всё провалилось. Он мало просчитал, словив себя на нежелании бороться с очередной проблемой. Пока разбирался с чужими проблемами, свои… «Отправились в конец очереди?». Он не будет сейчас судить об уровне своего бескорыстия, как и уровне вреда от своей доброты. Он не виноват, что это у него в характере. Не виноват, что хочет помочь окружающим. Не виноват, что страдает от этого сам. Или виноват?.. Мальчишка неожиданно громко всхлипывает, шумно втягивая воздух, заставляя встрепенуться недовольного клиента. Он хочет всё закончить. Всё это надрывное недоразумение. Последняя капля… Чтобы ничего не было.

***

Вернуться на четыре года назад. В тот день, когда в отчаянии крикнул матери: «Вы самые хреновые родители! Зачем вы вообще женились?!». Наверное, самая большая его ошибка. Он мог, как и всегда, просто поуспокаивать их. Сначала отца, потом — маму. Всё бы улеглось. А, возможно, это был бы последний раз. Но вместо этого сам накричал на них. Этот раз, действительно, стал последним. На следующий день мать с отцом подали на развод. Или в тот день, когда не захотел помочь отцу приехать из бара домой. Был поздний вечер, отец в очередной раз подвыпил. Не как всегда — в хлам, а лишь на веселе и чуть больше, чем легкость в ногах. Чимин ещё жил с ним, но уже чаще ходил к матери. Он не дослушал отца, крикнув в трубку, что сейчас у матери, сбросил звонок и по-быстрому сел на автобус, чтобы по приходу пьяный отец его не побил. В тот день папа споткнулся и упал на железнодорожные пути. В следующий раз Чимин видел холодное тело отца уже на похоронах. Он просидел около гроба несколько часов и мысленно просил прощения. Нужно ли оно было ему тогда?.. Или в тот день, когда ушёл от матери, которая была вся в слезах и закричала в истерике, чтобы он больше никогда не показывался ей на глаза. Он прекрасно знал, что мать часто на эмоциях говорит не то, что нужно. Ещё больше: он прекрасно знал, что она совсем не хотела, чтобы он уходил. Он знал это, но тут же ушёл, громко хлопнув дверью и даже не попрощавшись. Или хотя бы в тот день, когда так и не заглянул в комнату, в которой лежала Луизе. Зачем он так быстро убежал? Или в тот день, когда не послушал Тэхена и всё отрицал и отрицал явное. Или хотя бы вот неделю назад — когда не осмелился уйти от Сокджина и его друга… Почему он не сделал всё это тогда? Сколько еще ошибок ему надо совершить, чтобы всё, наконец, закончилось? Сколько еще надо заплатить? Вся соль на рану лишь в том, что очередные ошибки порождают всё новые и новые. Они будто на одном заводе заточены под характер Чимина, для того, чтобы он на них напарывался вновь и вновь. Машина уже почти подъехала к проулку, и Чимин внезапно не выдержал. Со всей силы сдавил пальцы, но не смог удержать. По лицу покатилась жидкая соль, глаза защипало и туман поплыл в душном авто. Клиент, увидев это, испугался и быстро вдарил по тормозам. — Эй, я не хочу проблем, — взволновано затараторил мужчина, перебирая пальцами по рулю. Чимин не стал дожидаться приглашения. Почти сразу же покинул машину.

***

Сердце болезни разрослось по всему телу, посеяв источник где-то на жизненно необходимом вдохе, превратив оболочку в бескровную плёнку. Убила всё, начиная от слабых легких и заканчивая красотой пятнадцатилетнего ребенка. Слёзы Джисы вряд ли могли увлажнить сохнущие веки Луизе, её обескровленные губы и впалые щёки. В реальном времени старшая могла минуту за минутой наблюдать, как умирает её отражение на грязной больничной койке, как апатичны доктора и как слаба для этой невозможной борьбы Луизе. Неделя подошла к концу, оплата за больничную койку закончилась, и надо было выходить на смену, чтобы заработать ещё и оплатить лекарства и место. Лу всё чаще пыталась спать. Она говорила, что не чувствовала во сне своей болезни. Наверное, поэтому она однажды просто не проснулась. Джиса с трудом оторвала пальцы от ладони спящей сестры и направилась в женский туалет. Сегодня ей надо было заработать по максимуму, и неважно, в каком состоянии она будет к утру. Она редко пользовалась яркой помадой, настолько, что сегодня обнаружила истёкший срок годности. Но выздоровление Луизе важнее, чем просроченная помада. Медсестра, вышедшая из кабинки, с удивлением и отвращением во взгляде наблюдала, как тонкокостная девочка в короткой юбке старательно обводит дешёвым бордовым дальше контура губ. — Девушке не подобает так красить губы, — сделала она замечание. — Не завидуйте моим губам, — огрызнулась Джиса, аккуратно подтирая некрасивый загиб в уголке рта. Когда она достала из косметички тушь, медсестра в немом возмущении уже покидала дамскую комнату. Вряд ли кто-то на панели не заметил сегодня усердие внезапно пришедшей Джисы. Все понимали, зачем ей это, и в целях развлечения была по-тихому устроена игра, которая заключалась в том, чтобы Джисе не досталось в эту ночь ни единого клиента. Конечно же, втайне от уехавшего с клиентом Чимина, чтобы он не смог помешать. Хотя, наверное, если бы кто-то знал хоть что-нибудь о его последних делах, то и в отношении Чимина бы устроили такую игру. Размалёванные губы время от времени кривятся от сдерживаемых слёз. Скоро утро — за домами начинает светать — а Джиса до сих пор одиноко стоит на панели, не чувствуя ног от холода. В паре шагов мнётся вернувшийся почему-то пешком Чимин, и Джиса думает, что пойдёт повесится, если сейчас за добрячком приедет ещё и тот чёрный Субару. Но кому теперь знать, что он больше никогда не приедет? Солнце встаёт, и на часах уже почти полпятого. Джиса стискивает зубы. Остаётся всего полчаса до того момента, как выспавшийся папочка выползет из Мустанга, обматерит их и отправит по домам. И всего сутки, чтобы заработать целых сорок долларов. Тушь не выдерживает наплыва и начинает заливать белые щеки. Чимин медленно подходит и протягивает платок. Он знает, почему Джи внезапно здесь. И ещё знает, что ничем больше не может помочь. Платок принимают, но в голове перед благодарностью роятся несколько отборных немецких матов, которые вырываются первыми, но шёпотом. Пак понимает, что это не лестные слова, и настроение ещё больше падает. — Почему ты не говоришь нормально на своем родном языке, а только материшься? Он звучит очень классно, — пытается развеять темноту в головах мальчишка. — Зачем на нём говорить? Чтобы кто-то понял, что мы — иностранки, и попытался надуть? — сердится Джиса, обозревая чёрные разводы на белом тканевом тельце. — Нет… Ну… Скажи что-нибудь на немецком. — Зачем? — Скажи, — по-детски настаивает подросток, ловя себя на желании послушать, как сёстры бегло говорят на немецком между собой. — Чимин, отстань! — Джиса… — Чёрт бы тебя драл… Ну… Heute ist… Рот закрой, муха залетит, — смутилась девушка. Чимин лишь глупо улыбнулся. — Heute ist… zwanzingste November. Die Sonne wird bald steigen. Der Tag ist glucklich… Heute… Всё, отстань… — Что это значит? — не отставал Чимин, хватая её за руку. — Переведи! — Сегодня двадцатое ноября. Вскоре взойдёт солнце, и… Счастливый день… Отстань… — слабо вырвалась она. Чимин остался доволен собой и новыми, не матерными словами. Он взял платок из рук Джи и стал помогать вытирать потёкшую тушь, улыбаясь и пытаясь вызвать ту же реакцию и у девушки. Она старалась убегать от его взгляда, но в итоге сдалась и коротко улыбнулась в ответ. — Джи. — Что? Чимин обнял её и прижал к себе. На каблуках она была почти одного с ним роста. Высокая, худощавая, бледная, не очень красивая девочка с огромными, серыми глазами. Чимин с сожалением подумал, что, наверное, действительно, никогда бы в неё не влюбился. Хотя Джи очень сильно был нужен кто-то такой. Кто-то, кто смог бы подать ей руку. Сейчас она не позволила себе крепко сжать его плечи. А ей нужно. Нужно, чтобы кто-то выслушал обо всех её бедах, о радостях, просто о прошедшем дне. О сестре в полусознании и ледяной автопанели. О вечной бедности и больных коленях. О её мечте закончить школу и танцевать на выпускной вечеринке. О её идеальном типе и любимой еде. О том, как она любит свою сестру, и как ей трудно осознавать свою беспомощность. Что она бы всё сделала, но не в её положении эти возможности… Что она старается изо всех сил, но дело в том, что сил этих почти не осталось. — Всё образуется, Джи. Всё будет хорошо. Чимин почувствовал, как она пытается поднять руки к своему лицу, но объятия не позволили. Джиса почти невесомо кивнула, словно подтверждая все эти его внезапные мысли, и в воротник куртки Чимина впитались несколько солёных капель, отправив работу платка насмарку. За домами поднималось солнце, и начиналась очередная финишная прямая, которой, как и всегда, не всем суждено было достигнуть. Через несколько часов Джисе позвонили из больницы. Лу умерла.

***

Инфекционно-токсический шок при крупозной двухсторонней пневмонии предположительно с абсцессом правого легкого. Умерла Лу в одиночестве, в холодной палате среди стариков, которые поняли, что ребёнок умер, лишь по внезапному отсутствию кашля, предварительно попричитав, что девочке наконец-то полегчало. Действительно, полегчало. На целую библейскую вечность и несколько коротких выдохов. Джисе пришлось четыре раза колоть успокоительное. Как только она приходила в себя и понимала, что Луизе больше нет — весь мир обрушивался и смешивался грубыми кусками в одной маленькой, старой больнице, в сердце единственной пятнадцатилетней девочки, к которой уже поспевал следующий болезненный укол в плечевую мышцу. Чимин не продержался там и нескольких часов. У Джисы случился ужасный нервный срыв, в один момент переросший в припадок. Она не подпускала Чимина к себе, и в итоге он просто сдался. В школе он высидел уроки в полуобморочном состоянии из-за голода и эмоционального истощения. Про заработанную десятку мальчишка совсем забыл, оставив её в рабочей одежде. Осталась одна ночь. Чимин знает, что он лишится последнего, если не пойдет на смену. Из груди к голове подползает пульсацией гулкая боль, руки немеют, а глаза не могут фокусироваться на одном предмете. Грядёт вечер. Чимин пьёт из-под крана грязную водопроводную воду и, кидая продолжительный взгляд в разбитое школьное зеркало, принимает своё последнее решение, которое, по сути, знаменует очередную его ошибку и самый большой проигрыш самому себе. Он бросает всё и неспеша уходит домой. А дома мальчишка… просто срывается. Кричит во всё горло, рвёт себя на части, катается по полу, сдирая локти, лопатки и колени, выливая минималистический эгоизм наружу, но захлёбываясь им с головой. Ему жаль, до смерти жаль, до ужаса жалко и до слёз больно за Джису и её умершую сестру, за лицемерного к своим эмоциям Тэхёна, за убитого полтора месяца назад мальчика-японца, за всех детей, которые будут сегодняшним ледяным вечером толпиться на чёртовой автопанели, и всех, которые толпились там на протяжении стольких лет, и всех, кто, под гнётом грёбанной безысходности, забредёт туда в будущем… И всем хочется хоть как-то помочь, и хоть кого-то спасти… Но ведь он тоже человек, обычный человек, который тоже хочет защиты, чтобы и о нём кто-то думал, чтобы и за него, такого же одинокого и беспомощного, кто-то переживал, кто-то беспокоился… И даже у него есть предел, за который его нельзя толкать. Соседи стучат в дверь, грозясь вызвать полицию — не вызовут. Чимин шлёт их на хер, опять ловя ощущение дежавю. Он просто защищается, делает то, к чему его толкают инстинкты, защитные механизмы сознания. Кричать. Высвобождать. Пусть до самоистязания… Держать всю боль в себе — просто невыносимо. Мальчишка стягивает одежду и бьётся кулаками об стены, царапает ногтями обои, ревёт до хрипоты и разбрасывает всю лёгкую мебель, книги, обувь… Этого никому не скажешь и ни до кого не донесёшь, поэтому сегодняшняя ночь — ночь лишь его искренней боли и сожаления.

***

Просыпается Чимин с ранними утренними лучами. Он вчера содрал гардину, и теперь солнце атаковало его напрямую в зрачки. В дверь настойчиво звонят. Подросток выбирается из вороха своей одежды, ужасаясь тому, что натворил вчера. За дверью противный дед, требующий деньги и до жути недовольный беспорядком, который успевает выхватить взглядом сквозь приоткрытую дверь. Чимин кивает несколько раз, идёт в комнату, вытаскивает смятую десятку, возвращается. Суёт её старику и, не отдавая себе должного отчёта, хлопает дверью перед носом недоговорившего хозяина. Из еды дома только холодная вода, и ему приходится идти в школу натощак. Всё, чем он бился вчера — саднит. Пальцы не слушаются, и уже в середине первого урока мальчишка сдаётся и откладывает ручку. Он всё ещё не забыл, что где-то нужно взять сто пятьдесят долларов. Мальчишка выпрашивает у своего знакомого младшеклассника талон на питание, и впервые ловит в глазах детей жалостливую насмешку. Несмотря на отданные десять долларов, Чимин уже к вечеру оказывается на улице на неопределённый срок. Он пришел домой со школы и обнаружил, что ключ не подходит. В дверях была записка, коротко оповещающая о самом главном: «150 $ к 01.12. ул. *****, дом 42/3.» Выход был, наверное, только один. Искренне удивлённый возглас изнутри квартиры дал понять, что Тэхён, действительно, совсем не ожидал увидеть его на пороге своей коробки.