Heute ist...

Тэхён слишком ясно и чисто видит эту жизнь, но всё равно временами осознанно бросается в омут головой. Если Чимин — обездвиженная саранча в паучьих сетях, то Тэхён — мокрый камушек в лапах енота. Его мусолят и беспрестанно тормошат по всем десяти пальцам, царапая острыми коготками. Когда-нибудь его выкинут. Когда-то уже выкидывали - под толщу подгнивших листьев у сточной канавы. Может, поэтому он считает нормальным жить вот так - вся жизнь, все девятнадцать лет как сплошная сточная канава. Когда-нибудь он опять станет полностью ненужным, как некогда ещё при рождении. Сравнить детские дома с коготками будет очень кстати — каждый оставил нехорошие, зудящие царапины. Тэхён так и не соизволил зализать их — слишком долго и муторно. Он не добрый, но чувствительный, не верный, но проницательный. Он не надеется, а лишь знает/не знает. А в Чимине, наверное, всё еще есть немного надежды. Поэтому Тэхён всё-таки верит своим глазам и уже давно открыл дверь. Чимин тщательно вытирает ноги о грязный коврик. — К сожалению, в случае грязи клин клином не вышибешь, — улыбнулся Тэхён, давая понять, что можно и не делать сего действа. Чимин подходит и крепко обнимает его, утыкаясь лицом в шею и опираясь спиной в стену. — Тэхён… — сглатывает тяжело мальчишка. Ким ожидает услышать всё, что угодно в следующий момент, но только совсем не то, что слышит на самом деле. — Луизе умерла. У Кима всё обрывается в один миг. Он тут же хватает Чимина за плечи как ответ и прижимает очень сильно, до тихого ужаса не успевая представить, насколько тяжелые переживания и отчаяние кроются за этими тремя словами, сказанными так тихо и так почти безразлично. — Ты не виноват в этом, ты делал всё, что мог, — как можно быстрее выпаливает Тэхён. — Знаю. — Это иммунитет, плохие лекарства… — тараторит первые попавшиеся под руку вещи парень. — Всё не может решиться лишь помощью из вне. Всегда есть что-то, что мы не можем изменить. — Я знаю, Тэхен, я знаю. «Мы не можем изменить». — А Джиса? — осторожно интересуется Ким. — Она осталась в больнице. — Не пойдешь к ней? Чимин помолчал. И коротко помотал головой. Тэхен не стал выяснять причину. Видимо, она была, действительно, веской. Пак обессиленно скатывается по стене, но Ким снова подхватывает его под руки и тащит в комнату, укладывая на кровать. Всё понятно без слов и через пару прикосновений. Он полностью истощён. — Хочешь кушать? — шепчет Тэхён, но в ответ опять мотают головой. — Я всё равно приготовлю что-нибудь… — он рывком метнулся от кровати, но его успели остановить за рукав. — Всё-таки как жертву, Тэхён, — шепчет Чимин сквозь темноту. — В смысле? — пытается уйти от темы Ким. — Ты говорил мне, что Джиса нравилась… только как жертва. — Ну, не надо так говорить. Я, может, был и не прав. — Прав. Чимин закрывает глаза. Они болят, но плакать не хочется или не получается. Или не надо. Он чувствует, как Тэхён переплетает их пальцы и сжимает. Пак всматривается в чёрный потолок и на мгновение думает, что больше ничего не хочется видеть. Нигде. Никогда. Ни за что. Внутри тянет невысвобожденными страданиями, которые он никогда и не высвободит. Просто противно и не хочется уже. И разом стыдно за все свои истерики, и за проёбаную квартиру, и за… всё на свете. И Сокджина… он любил всё-таки. За это тоже стыдно. В затылке припекает, будто копаются в мозгу, и это чувство обещает выключить его сознание на пару часов или до первого глотка воздуха, пропитанного нашатырным спиртом. Пусть. Пусть – ему, действительно, хочется. Тэхен ложится рядом и обнимает очень крепко. — Ты задумывался когда-нибудь о… — Молчи. Пока помолчи. Его руки зарываются в волосы и гладят по голове. Чимин всё знает. Он засранец, "который всё прекрасно понимает" и видит. И ревность, и отчаяние, и безрезультатные попытки — всё видел. Просто… он полный дурак. Упрямый дурак. — Чимин, я хотел сказать… — Ради Бога, тишины. — Чимин… Тэхён коснулся его лица пальцами, аккуратно обхватил ладонями и до чиминова лба дотронулись потрескавшиеся губы. Потом коснулись дрогнувших век с густыми ресницами. А потом он почувствовал их своими губами. Внутри всё не затрепетало, как от Сокджина в тот вечер, но Чимин все равно позволил. Теперь позволил. Тепло выдохнул, разрешающе размыкая губы, и обвил руками в ответ. Он обнимает Тэхёна и с закрытыми глазами чувствует его слезы и отчаяние. Чувствует то, что ему хотят сказать, по-видимому, уже несколько месяцев. Чимин не ждёт. А ему всё равно и не скажут. Лишь неуловимым взглядом. Лишь отчаянными показушными выходками. Лишь мимолетными касаниями и вечным предпоследним местом в ровном ряду красивых тел. Лишь этим и могут сказать. Что любят. Но даже первой буквы не произнесут вслух, чтобы слышно, чтобы точно, чтобы наверняка… Ведь конституция такая. Тэхён вдруг отрывается и плачет. Тихо, тихо, сильнее… И уже навзрыд. Вот так просто — не стесняясь, громко начинает рыдать, крепко сжимая плечи Чимина, тычась лицом в его грудь, размазывая жидкую соль по его и своей одежде. Тэхёну нужна истерика, как киту — глоток моря. Чимин знает, поэтому ничего не говорит. А Тэхён глаза прячет, слезы, лицо — всё прячет в серой кофте и его расстегнутой куртке. Потому что тоже знает, всё прекрасно знает — что не скажет, что нельзя такое сказать. Ему нельзя, Чимину — нельзя, ни одному грязному мальчику или девочке из их вереницы порочных тел — никому — нельзя. «Я тебя люблю» — тебя любят многие, тебя любят все, кому не лень, у кого имеется хоть пара пятидесятидолларовых купюр. Эгоист. Разве можно тебе любить? Ты должен любить того, кто в эту ночь захотел любить тебя — вот и вся философия. И Чимин не мог любить Джису, потому что «шлюха» и «жертва». И Сокджин не мог любить Чимина, потому что нелогично и странно, как вот и Тэхен любит, но не должен. И поэтому одна сейчас где-то в холодных больницах — нервный срыв и пять кубиков успокоительного под кожу, второй — жмётся и льёт ручьи на грудь. А третий где-то посередине. И почти все вроде живые по факту, но на самом деле абсолютно сломанные. Как старые детские игрушки — никому не нужны, лишь пылятся там, где-то, по углам. И кто из них больше сломан — вечная головоломка. Соревнование в сточной канаве общества, натянутый нерв и вечный покой лет в девятнадцать-двадцать — пожизненная гарантия от несуществующего Бога и жестокой улицы, СПИДа и фатального одиночества. Всё решают деньги и твоя слабость — лишь запомнить это и исчезнуть, не рассчитав корень уравнения со всеми неизвестными.

***

Вдалеке в ночных улицах слышатся истерические крики полицейской сирены. Небо заходится тяжелыми снежными комьями, обещая к утру обесцветить ещё один кусочек мира. Ни у кого в этом сыром, сером городе нет завтрашнего дня. Есть только бесконечное…