Heute ist...

Вечер кончается хреново. Резкое похолодание — папочка разгоняет всех к чертовой матери, матерясь трехэтажным и оставляя «дежурных» в самой теплой одежде — Чимина и девочку-турчанку. Не сказать, правда, что одежда у нее такая уж теплая… Но оставить панель без девочек для папика подобно смерти. Видимо, некогда он таким образом солидно прокололся и теперь пытался не допускать прежней ошибки. Ближе к полуночи сутенер незаметно залезает в Мустанг и засыпает. — Кусок дерьма, он и днем прекрасно высыпается, — стучит зубами от холода Чимин, завязывая разговор с Айсун. — Ты как? Айсун поднимает на него взгляд. Чимин отплясывает чечётку вперемешку с румбой и сальсой, согреваясь, но для неё, видимо, это чуть ниже достоинства. Айсун жмется к куску бетона над теплотрассой, но в такой мороз эффекта это не имеет практически никакого. На ногах у неё босоножки с открытыми большим и указательным пальцами. Босоножки! Чимин цепляется за все раздражающие детали разом, на самом деле, лишь завидуя дрыхнущему в тёплом Мустанге с обогревом сутенёру. Парень оглядывается по сторонам, присматривается к запотевшим окнам… Вряд ли их видно даже оттуда. — Айсун… — Негромко зовет он и расстегивает тонкую куртку. Девушке не нужно повторять дважды. Она тут же отрывается от выступа и впархивает к нему в объятия, обхватывая мертвенно ледяными руками вокруг торса и утыкаясь холодным носом в плечо. Айсун худющая и тонкокостная, руки у нее почти неосязаемые – ну, только если от мороза… Чимин почти до конца запахивает куртку у нее на спине. Если бы их увидели сейчас, то и не подумали бы, что стоят два человека, а не один.

***

За полночь. Им нужно дождаться хотя бы трех часов. Еще почти три часа. Просто по графику. — Айсун, пойдем домой. — Да ну. Прибьет завтра. — Не. Пойдем. Замерзнем же. Чимин знает, что его дом сейчас холодный и голодный. С пустым холодильником и тремя экстренными баксами в жестяной банке, которые нельзя тратить. Отопление в его районе еще долго не включат, дешевый обогреватель сломался на подходе весны, благо, конец зимы оказался не холодным. Но хоть что-то же… Место обитания Айсун отсюда далековато — она живет почти на окраине соседнего района с больными матерью и отцом — но девушка всё равно отказывается идти к Чимину. — Я же ничего не сделаю тебе! — Нет, всё равно не пойду. Она отчего-то ужасно осторожная несмотря на то, что с четырнадцати лет регулярно на автопанели. А хотя, может, потому до сих пор и жива. Турков почти нигде не любят, а у нее еще и истинно турецкая внешность — смуглая кожа, очерченные скулы, огромные медово-карие глаза и густые, черные волосы. Чимин стоит с ней в обнимку еще минут десять. Он совсем не думает, что черный твинсет её хоть как-то греет. На секунду парень подумывает отдать ей свою куртку, но… Нет, иначе живым завтра из постели он не выберется. Слишком холодно для того, чтобы лететь шесть спальных кварталов в одной футболке. — Айсун, пока… — шепчет он и выбирается из девичьих объятий. — Пока… Мальчишка разворачивается и трусцой начинает бежать в сторону своего квартала. Да, пробежать надо целых шесть, потому что последние деньги он отдал Джисе и Лу, и ни о каком автобусе или тем более такси речи быть не может. На выходе из проулка его сбивает стена парализующего ветра. Он и на секунду представить себе не может, что случится, если ветер поменяет направление и подует перпендикулярно проулку… Через пару кварталов силы напрочь истощаются. Губы успевают обветриться. Он не понимает, почему вдруг так устал, но вовремя вспоминает, что последний раз ел еще у двойняшек. Помидор с сухарём… Чимин ищет открытый подъезд — но все на кодовых замках и домофонах. А еще целых четыре квартала он всё же не осилит. Самые большие и навстречу ветру… Айсун успевает изменить направление и отходит от Мустанга. Чимин прислоняется к выступу с теплотрассой и опять расстегивает куртку. Девушка ныряет в нее руками и устраивает свои коленки между чиминовых. — Зря ходил только. Зачем вернулся? — Ветер в лицо. Слишком холодно и далеко идти. Айсун не спрашивает, почему не взял такси. Глупо это спрашивать у такого, как Чимин. Она считает его глупым. Здесь, в этом проулке… Здесь не живут, а выживают. И «он маленько добрый» — такая характеристика в голове Айсун. Она видела, как Чимин отдавал последние деньги двойняшке. Благотворительность — это хорошо, ведь её саму она спасает. Но девочки слишком слабо цепляются, Чимин разобьется, подачки закончатся… Что тогда? Уж лучше бы лишний раз задержались на пару часов до утра, как сама Айсун, чем после пары клиентов уползали домой на свой пятый этаж. А Чимин теперь не может попасть домой. Ну, сам виноват. Айсун слишком осторожна, чтобы ходить к кому-то домой только потому, что убеждают, будто ничего не сделают. Но она слишком слаба, чтобы иметь силы остаться в одиночку на обмораживающей до синих губ улице. Поэтому она лицемерно забывает «глупого» Чимина и укладывает голову «греющего» Чимина на свое худое плечо. С горем пополам трёх часов ночи они дожидаются, и сонный, злой папик пинками отправляет их домой. Точнее, только Чимина. Айсун он обещается подвезти.

***

Девятнадцать лет относится к тому возрасту, когда уже сознательно губишь себя, свое тело, свою душу. А в оставшиеся лет тридцать пытаешься исправить. Поначалу в себе, а, отчаявшись — в своих детях. Плохо выходит, если детьми ты так и не успеваешь обзавестись. Наверное, тогда и настигает человека такая вещь, как одиночество. Не романтичное подростковое одиночество, не апатичное взрослое, а старческое. Больное, старческое одиночество… Чимину иногда попадались клиенты-старики, которые вовсе не стремились по максимуму выпустить соки из юного тела. Иногда они даже не были ни на что способны. Они просто сидели и несколько часов разговаривали, поглаживая голову, руки или колени мальчишки. В основном, у таких людей не было детей, нередко и родственников тоже. Папочка брал за подобные услуги ничтожно мало — Чимину думается, что старики давали бы и намного больше. Поначалу Пака такое подбешивало, но плата (хоть и маленькая) за ничего-не-делание и валяние на коленях какого-нибудь старикашки очень даже ничего — думалось ему. Потом он начал прислушиваться к разговорам, что до этой поры безответно вели с ним. Вещи иногда были странными. Иногда пугающими. Иногда брали душу в тугие тиски и сдавливали горло до слез. Больше НЕ слушать Чимин не мог, слушать же — тем более отвечать — было еще больше невыносимо. Может, потому, что Чимин хоть и надеялся на лучшее, всё же понимал, что такая жизнь ожидает и его самого… Немного погодя он понял, что, к тому времени, как опомнился, так же, как и Тэхен, стал фаворитом для приличной кучки людей. Но Тэхен мог отделаться просто посыланием на половой орган, Чимин же не мог им так ответить. Прятался, вежливо отказывался… Не помогало. С каждым грёбаным разом он всё больше понимал, что и сам привязывается к этим старикам, к их откровениям, к их смешным секретикам юности, к их отчаянию перед смертью. Все были с ним вежливы и всегда подвозили до дома. Зачастую Чимин выяснял, что эти люди были одиноки не только в старости, но и всю свою жизнь. Наверное, это и был ответ на его вопрос о том, почему они не найдут себе человека в другом месте. Боятся снова быть оставленными? А раз уж заплатил — тебя точно не бросят. Такая вот жалкая уверенность… Как и Тэхен в свое время, Чимин понимал, что надо закончить с этим, пока тебя не сломали. Он знал за собой — он слишком трогателен к таким вещам. Может, отчасти не к рассказам вовсе, а сродни к родительскому вниманию к нему. Мальчишка знал, что не выживет вот так. Реальность была такова, что ему нужно отдавать сто пятьдесят пять баксов в месяц за квартиру, ему надо покупать себе сезонные вещи и еду, надо ходить в школу и хоть как-то учиться. На пожилого человека Чимин тратил иной раз по два с половиной — три часа, а получал лишь десятку… Поэтому в один худой, теплый вечер он виновато отвел взгляд в ответ на слезы старика. «Простите, что говорю это… Но, может, достаточно этих… рассказов? Я всё-таки на работе…» Этого было достаточно. Ни один не приехал к нему снова после этих слов. Чимин откровенно рыдал в подушку. Орал во всю глотку матом на соседей, что пытались попросить «Потише! Ночь же!», и снова продолжал рыдать. Это было намного хуже, чем у Тэхена. Во много раз хуже. Но вернуться он не мог. Вагоны нервов, копейки в кармане и бессонные ночи от мыслей — такого парнишка не мог вынести, хотя и считал себя сильным. Слишком уж бросалось в глаза его собственное одиночество и жалость… Иногда, спустя приличное время после, подросток сталкивался с ними — на рынке, в магазине, просто на улице. Все узнавали его, с улыбкой тихо здоровались. Он — в ответ. И скорее убегал. Вспоминать было невыносимо. Но он помнил всё до последнего слова.

***

И Айсун была не права. Он был добрым, но не глупым. У каждого здесь были недостатки, но ни один из этих детей не был глупым. Всё, что угодно, но только не это.

***

Звонок на мобильный. Четыре часа утра — Чимин только двадцать минут назад пришел домой и нырнул в постель, только начал засыпать… Звонок на телефон. Четыре часа утра. — Меня близняшки попёрли. — И? — Ты дома? — Нет. — У тебя есть жратва? — Нет! — Чими-ин… — Ты где сейчас? — Возле твоего дома. — Врёшь. Чимин аккуратно выглянул в окно и тут же, ругнувшись, спрятался назад. Это, действительно, был Тэхен. Он успел заметить парня и начал махать руками. Ничего не оставалось. — Знаешь, если ты не ходишь в свою учебную дыру, то мне еще, как бы, надо учиться… Чего домой не пошел? — Ну… я не заплатил за квартиру. И мне сказали, что, пока не заплачу, даже вещи не отдадут. И, типа, чтобы валил, куда хочу. — Раньше задалживал им? — Да. Чимин тут же закрыл тему с жильем. Негласно — таким, как они, после первого-второго прокола заказывали путь в съемную квартиру. — У тебя шестидесяти баксов не будет? Чимин молча встал и достал с полки жестяную банку. Открыл её и кинул на стол. Оттуда выкатились несколько монет и три бумажки. Тэхен собрал все деньги, пересчитал и кинул назад в банку. Помолчал, рассматривая лицо Чимина. Искал какую-то эмоцию, но не нашел и спросил напрямую: — Ты отдаешь мне их? — Нет, просто показываю, что денег нет. Ким постарался скрыть обреченный выдох и отвел глаза. И так ясно, что, даже если Чимин и отдаст эти ничтожные три доллара, Тэхен, скорее, купит себе поесть, нежели отложит в копилку. Парень не ел два дня, двойняшки даже не пустили на порог — однажды Тэхену удалось побуянить у них, и с тех пор они его близко не пускают. Жизнь – дно, клиента вчера так и не подцепил. Чимин, видимо, тоже. — Совсем нет никакой еды? Не сказать, что Киму было не совестно выклянчивать еду у других. Но с голоду помирать было совестней. Чимин вытащил из банки монеты. Пересчитал их в тысячный раз под уставшим взглядом Тэхена. Коротко вдохнул и, не глядя, вытащил доллар из копилки. — Мне в школу через три с лишним часа. Перед занятиями я обычно забегаю в магаз за булкой и молоком. Если пойдешь со мной — могу поделиться. Больше ничего нет, уж извини. Без слов они завалились спать на грязную койку. Чимин не представлял, как Тэхен смог продержаться почти всю ночь на улице при таком ужасном ветре, без еды, без денег, в тонкой, шерстяной кофте. Unbroken  — больше описаний не находилось в изможденном мозгу. Еще Чимин знал, что Тэхен курит. Но ведь и на сигареты денег у того не было, однако, ни одной жалобы в этом ключе от него никто не слышал. Совсем несломленный. Вот и всё. Сложно сказать, чем можно сломать такого человека. Голод – нет, холод – нет, лишения, отсутствие крова, безродность – нет, нет и нет. Азарт вызывает одно лишь наблюдение за тем, как он выпутывается из всякого дерьма — целый и невредимый, пара крепких стопок — еще и веселый. Папочка ввешивает багровые пощечины — Тэхен потом еще пару дней шутит про его «рожу, будто на толчке». Клиент оставляет вывих запястья — «перепутал переключатель скоростей с моей рукой, даун». И звонкий смех. Чем можно сломать его — дилемма, у которой, определенно, есть какое-то решение. Но если его найти, думает Чимин, скорее всего, Тэхен больше не будет подлежать восстановлению. Вот такой тип человека.

***

Они стоят у холодного забора и большими глотками заталкивают в себя вчерашнюю булку, залитую молоком. Чимин раскошелился на две. Он чуть-чуть опоздает в школу, но неважно. Тэхен дрогнет и жмется к нему боком, одними жестами прося передать пакетик с молоком. На противоположной стороне дороги стоит какой-то мужик и пялится на них двоих. Пак краем глаза замечает и не реагирует, даже не догадываясь, что и Тэхен того заметил. Не догадываясь, что именно потому мужик и не уходит. Ким последний раз делает глоток молока и отдает оставшийся кусочек булки Чимину. Тут Чимин всё и понимает. — Пока, братиш. — Тихо прощается Тэхен и, сделав уже короткий шаг, поворачивается и хватает его за руку. — Спасибо, потом как-нибудь сочтемся… — Забудь. Не спались потом нигде, — Пак запихивает кусочек тэхеновой булки и, разворачиваясь, успевает увидеть плохо скрытую, довольную улыбку незнакомца. Ким подплывает к нему, о чем-то коротко переговаривается. Незнакомец кладет руку ему на спину и уводит. «Кажется, если повезет, такими темпами этот засранец очень скоро расплатится за свою квартиру», — думается невзначай Чимину. В школу он не опаздывает.