Heute ist...

Вечером Тэхен не приходит на панель, и папочка в неимовернейшей ярости. Он трясет каждого, орет в самое ухо о «Куда делся этот полуёбок?!». Никто не колется. Но, наверняка, хоть кто-то из них знает. Очередь доходит до Чимина. — Итак, малышка. Ты сейчас же говоришь мне, куда делся этот засранец, и я накидываю тебе сегодня десятку. Договорились? — Папик утыкается ему лоб в лоб и буквально выжирает взглядом глазницы. У Чимина пересыхает в горле. — Он вчера ногу подвернул. Сегодня должен был пойти в больницу. Может, там всё серьезнее… — Врёшь. Чимин уверенно мотает головой.Только бы не дрогнуть… Предательство. — Врёшь, — тут же всё понимает сутенёр и отвешивает ему лёгкую пощечину. — Врёшь. Где он, малышка? — Здесь же все, кроме него, — вся вереница подростков напряжённо следит за нападающим и отражающим. Знают, нужен лишь один прокол, чтобы папочка заставил отработать за «бесплатно» весь вечер. — Вечер не накроется из-за одного Тэ… — Так, слушай сюда. — Папик хватает его за шею и отводит в закоулок между домами. Это легендарный закоулок. Там отвешивают болезненные тумаки, обжигающие пощёчины, ставят на колени в самом худшем случае. За враньё или нехорошие ошибки. Чимин был тут пару раз для пощёчин и один раз на коленях. Уж лучше отстоять до синяков, чем отработать вечер с пустым карманом. Тэхён здесь прописан, удивительно, как ещё стул сюда не притащил для себя. Айсун ещё ни разу не была, для Чимина — четвёртый заход. Но… Мать вдруг начинает тихо, припечатывая его к стенке. — Я знаю, что ты знаешь, где он. Как просто, да? Сегодня на него несколько заявочек, и если он не соизволит явиться — я заставлю отработать тебя, понял? Конечно, ничего ты с этого не поимеешь, кроме растраханной задницы. Каков твой выбор, малышка? Я серьёзно. Чимин молча смотрит ему в глаза. Понятно, папаша теряет сотен, так, шесть баксов. Но что ответить, если он, и правда, мать его, ничего не знает?! По глазам, определённо, что-то видно; что-то, чего не надо бы видеть прозорливому сутенёру именно здесь и именно сейчас. Папик держит его за шею и больно давит, кровь в затылке заходится бурлящими потоками, к вискам приливает. Что угодно в этом мире — Чимин просто не знает. Зрачки бегают по гладко выбритому лицу, сероватым щекам мужчины. Чего тот ждет? — Я не… Такие пощёчины плохо описываются одним словом. Липкий, тяжёлый, звонкий удар — так лучше. И на пару секунд искры перед глазами. Ну за что?! — Я не шучу, ты не понял? Чимин отводит взгляд и не спешит отвечать. Всё предрешено: на каждый неверный звук его будут бить по лицу. Надо расставить приоритеты за каких-то грёбаных четыре-пять секунд. Выдать Тэхена он по-любому не сможет, да и смысл? Где тот находится — неизвестно, а его авантюра с утра, возможно, вообще не имеет никакого отношения к насущной ситуации. Отрабатывать за бесплатно тем более совсем не вариант. Но… потянуть время? Получить ещё пару пощечин, может, отпустит? Нет, не бывает так просто. Шестьсот долларов это не шестьдесят, это грёбаные ШЕСТЬСОТ ДОЛЛАРОВ! Чтобы заработать такую сумму, надо оприходовать минимум двадцать клиентов. При среднем раскладе — это месяц без цента при том, что почти каждый день удастся отхватить хотя бы одного. Представлять это всё в голове — просто до тошноты. Когда он начал считать деньги количеством клиентов?.. Чимина, действительно, начинает мутить. Пока эти все мысли успевают прокрутиться в его черепной коробке, а щека получает ещё одну обжигающую порцию, кое-кто появляется на горизонте. Вереница подростков копошится и начинает хихикать. Чимин видит реакцию, не понимает, но краем сознания начинает догадываться, а морально — готовить кулаки. Время истины приходит спустя еще полминуты, и у Пака подкашиваются ноги. Ещё чуть-чуть — и он обещал быть оттраханным по самое «не хочу» обозлёнными клиентами Тэхёна. Он идет, время от времени мощно прошаркивая кроссовками по асфальту. Заметит ли его состояние папочка? Конечно, заметит. Но не поспешит потерять полкосаря за искусанными подростковыми губами. Тэхён слегка и устало улыбается всем, но тут же стирает абсолютно все эмоции навстречу выходящему из проулка папику. Чимин не спешит выползать. Нужно прийти в себя, да и не больно-то хочется видеть, как сейчас Тэхёна будут елозить мордой по асфальту. Вот именно — больно видеть. Но папочка не трогает его. Показывает взглядом в сторону, и Тэхён идёт за ним. С мрачным лицом выслушивает что-то, потом мужчина набирает чей-то номер на мобильном. Передаёт трубку Тэхёну. Подросток ничего не говорит — отдаёт телефон обратно. Папочка, повеселевший, о чем-то договаривается, не сводя озлобленного взгляда с Кима. Вот так всё и бывает. Полумолча, напряженно и обреченно. Обычно где-то через полчаса приезжает машина. Провинившимся всегда находится работа. Без наказания не остается ни один. Тэхен больше ни с кем не обменивается даже взглядом. Как камень стоит у этой проклятой стены почти пятнадцать минут, а потом так же молча залазит на заднее сидение подъехавшего Пежо. Машина стремительно скрывается за углом. Повисает мутная, промозглая атмосфера. И в проулке, и в тяжелых головах. В глаза никто друг другу не смотрит; про себя жалеют и чуть-чуть клянут Тэхена. Всё. Чимин вылазит из закутка и тихо пристраивается в самом конце. Мальчик-калифорниец ободрительно щиплет его за руку, но Пак не обращает внимания, чуть погодя растирая ущипленное место. В голове мало вопросов и никаких ответов. Но ему хочется сегодня ночью или хотя бы под утро всё же увидеться с Тэхеном. Просто хочется. Просто зная, что тому пришлось пережить за эти двое-трое поганых суток. Не самых поганых в жизни, но и не самых лучших в последнее время.

***

Чимину перепадает сегодня один клиент, и парень просто благословляет небеса. Потому что на грани отчаяния, на самом деле. Двадцать баксов надежно летит в жестяную банку, банка отправляется в темный шкаф, а Чимин — в магазин. Еда. Нормальная еда. Два слова — бальзам на больную душу. Потому что — нормальная еда. Под тонкой корочкой эгоизма не хочется, чтобы в ближайшее время к нему надумал кто-нибудь заглянуть на огонек и на шуршащие, честно заработанные копеечки. И пусть Пак не попадёт на первые два урока, зато он — о да! — нормально поест. У него аж слезы на глазах проступают от того ощущения, с каким по пищеводу катится кусочек горячей картошки, перемешанный с мясным бульоном, морковкой, луком и волокнами говядины. Ложка, вторая, третья… Это невыносимое, небесное чувство насыщения за последние несколько недель. Ничего в мире больше не существует для Чимина, кроме тарелки горячего соуса перед глазами и кусочка хлеба чуть в стороне, крошки от которого липнут к ребру ладони. Парень сейчас даже не заметил бы, если бы перед ним помахали пачкой стодолларовых купюр. Слава Богу, что никто не машет, иначе обидно было бы потом. Ни воспоминания о Тэхене, ни мысли о школе и прогулянных уроках — ничто не может затмить его редко-бытового счастья. Ни в коем случае. В прочие моменты он слишком много посвящает этому всему мыслей, именно поэтому сейчас — достаточно.

***

Кстати - да, у них ведь нет выходных дней. Никогда. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье — семь контрольных, на которых держится их жизнь. Ни больше, ни меньше — именно столько требуется несчастному ребенку для того, что прокормить себя. Иногда приходится сбиваться, какой день недели, иначе нервы не выдерживают. Пару дней думаешь, что пятница, не успеешь оглянуться — а вот и воскресенье откуда-то. Достанется клиент — и понедельник проходит вроде не так уж паршиво. Из семи точек раз за разом сплетается кокон, в котором не так больно падать при случае. Бывает, что «случаев» больше, чем связок из «семи». Это плохо. Просто… ломает. Напополам, по кусочкам, острыми осколками — кому как попадется. После этого всего главная и единственная цель — собраться вновь. И некоторые не «собираются». Тогда панель пустеет на одного несчастного ребенка. Хрупкую душонку, которой не хватило «клея». Папочка мало жалеет и никогда не упоминает, а подростки слишком уставшие, чтобы лить лишние слёзы. Только надеются, что ушедший и не желал, чтобы они их лили. Может, потом — в далёком «потом» — кто-то и хнычет тихо и немножко в подушку, чтобы никто больше не слышал. Никому знать не дано и не нужно. Плачешь, значит — слабый. Значит, и сам скоро вот так же сломаешься. Жестокий мир не любит нагих, жалких слез. Что он любит? Подпитку в виде уставших и усыхающих детей, жестоких взрослых и холодные улицы. Холодные, безликие улицы, которые ломают и тех, и тех. К чему это всё… Мальчишки-японца здесь не было сегодня вечером. Даже простуженные донельзя сестры были, а его – нет. Все молчали, и папочка молчал, а хорошего это ничего не значит. Режет, словно сгиб пальца краем бумаги — неестественно и остро. Значит лишь одно — что-то случилось. Конечно, интересоваться первым — проходиться по порезанному сгибу еще и ножом в довершение, раскрывая венку. Но его нет и на второй день. Для человека, у которого нет семьи, денег и прочих сдерживающих обстоятельств — это минимум странно. Это, конечно, странно, но всё встает на свои места, когда в самом-самом конце последней страницы газеты одним промозглым утром выходит сводка в несколько строк. «Мальчик-иностранец покончил с собой. Сбросился с крыши многоэтажного дома». Сердечко, конечно, дрогнет из жалости, пара фраз на работе ради развития ненужного разговорчика за чашкой чая, кряхтение старушек у подъезда… И совсем неважно, из какой страны этот «иностранец». И совсем неважно, что ничего не говорит о самоубийстве, кроме пробитой головы — это впечатывается в мозг сероватыми чернилами со страниц газеты как ненаписанный, нагло упущенный факт. Еще неделю его место в веренице подростков-проституток будет мозолить глаза. Все в тихую прочтут сводку по пять-шесть раз. Все молча догадаются, что его просто убил какой-нибудь клиент. Нечаянно, специально — уже неважно. Важно, что он мертв, и что в груди чуть-чуть сжимает от несправедливости. «Иностранец», «самоубийство»... «Как же, — подумает каждый. — Изнасиловали и проломили голову, чтобы не разнёс. Что угодно, но самоубиство — какая глупость». «Самоубийство» — лишь потому, что иностранец, лишь потому, что руки неохота марать. Лишь поэтому на последней странице и в несколько строк. Подросток, без семьи, несовершеннолетний — шлак. Не имеет значения… для безликих улиц.

***

Протухший запах закоулков гетто — Чимин больше всего ненавидит этот запах. Стандартный набор перемешанных между собой «ароматов»: плесневых овощей, пропавшей рыбы, мочи, ржавчины, кислотной рвоты und so weiter… Именно этим Тэхен сейчас был пропитан насквозь. Начиная от затасканных в хлам дешёвых кроссовок и заканчивая серо-сизой выжженной шевелюрой, выкалывающей глаза при каждой удобной возможности. Пак сделал бы вид, что не замечает этого, если бы они столкнулись на улице. Но поступить так по отношению к ломящемуся в его квартиру Киму он не может в принципе. — Если не перестанешь вонять — не впущу, — упирается ему руками в плечи Чимин. Тэхен прёт, как танк, и в этом что-то тревожное. По сути, в укуренных и пустых глазах Тэхёна мало чего особенного, но… Да, Паку не по себе. — Ради Бога, Чимин… Тэхен падает без сил прямо в прихожей. Кажется, поимели его все, кому не лень. Вряд ли он рискнёт выйти завтра на работу. Что-то надо сейчас сделать с этим телом: переодеть, накормить, искупать? Много вариантов, надо бы зацепиться за один. Есть простой и грубый способ решить это. — Что надо? Ким ответил бы сразу, если что-то конкретное. Но молчит и почти не дышит. На полу. Хреново, лишняя работа и опять отсутствие сна перед длинным школьным днем. Бывало и раньше, что Тэхен вот так заваливался к нему в квартиру. Два года назад Пак впервые с ним познакомился. «Дебют» произошел спустя пару месяцев и напугал Чимина просто до смерти. Полуживой комок плоти привалился к его двери и бесперебойно жал на звонок. Подросток не мог видеть, кто это делает. Он поседел за каких-то грёбаных пять минут, в страшной панике перебрал все номера в телефонной книге, так и не найдя того, кому можно было бы позвонить. И вот, когда уже дрожащий палец тянулся к вызову полиции, с той стороны двери подали голос. Тихий, едва узнаваемый, но – да, всё же знакомый. Чимин метался по всем тридцати пяти квадратным метрам и хер знал, что делать. То ли парень в его коридоре умирал, то ли просто был пьян, то ли… Что, мать его? Тогда они еще почти не общались, и это замедлило избавление Тэхена от грязи и боли минимум на несколько часов. Да, Пак просто сидел в противоположном углу прихожей и с замиранием сердца наблюдал за едва дышащим телом, фонившем, как помойка. Пока Тэхен сам не попросил — к нему и не думали прикасаться. Страшно же. Чимин помог ему вымыться, молча позволил напялить свои шмотки и просидел на кухне до самой школы. Он уже опаздывал, а Тэхен всё спал. Чимин просил-просил его, просил-просил проснуться… Внезапно Ким подорвался, вылез из кровати и пошел обуваться прямо в вещах Чимина. Пак подумал, что тот обиделся или разозлился. Сложно было понять и уложить в голове, когда на выходе его крепко зажали в объятия, опалили ухо горячим дыханием, «До встречи. Сочтемся», улыбнулись и убежали по ступенькам. Наверное, этот день стал поворотным моментом в их общении. С того раза каждый вечер Чимина встречала эта лучезарная улыбка и хрипловатое «Здоров, братиш!». Такие спектакли, как сегодня, тоже повторялись. Если память Чимина не дает ему соврать — каждые пару месяцев уж точно. И смешно, и грустно: Тэхен оклемается уже к утру и выжрет весь холодильник до дна. Но сейчас его надо "подремонтировать". Чимин раздевает его донага прямо здесь: Тэхену-то всё равно, а тащить грязную обувь и одежду в комнату не шибко хочется. С себя он тоже снимает всё до трусов, но забрасывает на вешалку. В ванную. Выбирать не приходится — горячей воды нет. Пак не успевает пустить в голову эгоистичную мысль и повернуть Тэхёна спиной к холодному потоку из-под душа. — Держись за меня, — он закидывает его руки на свою шею и залезает вместе с ним в кабинку. Тэхен начинает брыкаться и стонать от ледяной воды, но ничего не поделаешь — он и сам понимает, что надо отмыться. Что его примиряет с холодными струями — мочалка или отчаяние — сложно решить, но парень замолкает и держится за шею уже трезво. Голову парализующе колет от каждого удара капель, всё тело в мурашках — не очень приятно. Да как и Чимину, в принципе. Спина уже немеет от холода. Кажется, запах помойки потихоньку улетучивается, замещаясь запахом земляничного мыла и мяты. Чимин роет пятернёй в тонких волосах Тэхёна, вспенивая шампунь, пытаясь не попасть в глаза. Попадает, но Ким не обращает внимания — лишь жмурится и выдавливает слезы, которых всё равно не видно. Можно и закончить. Тэхен уже и сам может двигаться, но лукавит и не отпускает шею Чимина. По правде говоря, трудно понять, действительно ли он так уж слаб или прикидывается — Паку просто не сложно дотащить его до комнаты. Водный след остаётся после них по коридору — ничего. Потом вытрет. Синяя футболка и серые, затасканные штаны — стандартный набор для Тэхена в доме Чимина. Пока сам Пак сушится и переодевается — Ким пробирается на кухню и хлопает дверью холодильника. — Хорошо живёте, — заключает он. — Жили бы еще лучше, если бы кое-кто не приперались почти каждый день, — грубо шутит подросток, но Тэхён не злится. По правде говоря, Ким не думает, что чем-то обязан Чимину, пока тот напрямую не скажет. Он очень благодарен за такую помощь, и, если когда-нибудь сам должен будет так поступить, — обязательно подсобит. И не раз. Но… Серьезно. У Тэхена внутри мешок с розовым теплым пухом, которым он готов осыпать Чимина с ног до головы каждый Божий день. И «приведи Господь, чтобы у каждого человека был такой друг, как Чимин» — эта мысль чаще, чем должно, атакует голову Кима. Тэхен бы, не задумываясь, дал что-нибудь, если бы Чимин попросил – еду, деньги, тело… Но тот не просит, и Ким просто счастлив с этим человеком. Просто счастлив, что Пак — такой: грубоватый, искренний и добрый. Ко всем. И к Тэхену. Хотя Ким и еще кое-что думает на его счет. Но пока — просто не важно. Пока…

***

Солнце еще не встало — это значит, что есть шанс заснуть. Тэхен упирается лбом в шею Чимина, обнимает со спины и тихо посапывает. Чимин лежит с открытыми глазами и, не моргая, пялится в стену. Прискорбно, невыносимо, глупо — но ни в одном глазу. И в голове гребучий рой мыслей. Перед самым сном Тэхен зачем-то поцеловал его в выступающий позвонок на шее.