Heute ist...

Мужчина ехал куда-то совсем не к жилым кварталам, и уж точно не к светлому, тёплому домишку, когда сворачивал на загородное шоссе. Мелькали дома, потом только огни от домов, потом редкие деревья, и, наконец, мелькать перестало вовсе. Автомобиль погрузился в темноту и две полосы собственного света на асфальтированной дороге. Ехали молча, напряженно, вечно. Время остановилось, дорога не менялась даже на слабые повороты, а жёлтые полосы от фар дальнего освещения вовсе казались сделанными из неподвижного стекла. Чимин от напряжения сжимал кулаки в карманах до потеющих ладоней, потом незаметно перешел на стискивание зубов до головной боли, потом колени беспокойно затряслись, а спустя двадцать минут он вдруг чертовский устал от этого страха. Оплыл в кресле и прижался лбом к окну, наконец, почувствовав хоть какое-то полуживое движение кожей помимо собственных стучащих и отдающих колючестью в глаза висков. Даже кровь в голове устала долбить по сосудам. — Куда мы едем? — Чимин не почувствовал, что сказал это шепотом. Ему не ответили. — Куда мы едем? — уже чуть громче. — Тебя успокоит, если я скажу, что… — Зачем так далеко? — Я люблю темноту, — кажется, незнакомец улыбнулся. Чимин еще больше сполз по сидению вниз и закрыл глаза, пытаясь успокоить приступ паники. Метаться от одного бессилия к другому — сейчас это у него получится лучше всего. — Вы много заплатили? — Достаточно, чтобы ты не задавал таких глупых вопросов. — Я просто хочу знать… — Достаточно, чтобы ты не „хотел знать“. „Вашу мать…“ — Если ты думаешь, что я маньяк — так было бы, пожалуй, даже интересней. Но я не маньяк, поэтому перестань трястись, как осиновый лист. А то я уже полчаса не могу ума приложить, чего машину так трясет на ровной дороге. Внезапно авто сделало резкий маневр вбок, всё подпрыгнуло, и под колёсами зашкорготало от гравия. По днищу с бешеной частотой забились камешки, но педаль тормоза до пола мгновенно прекратила их мучения. Все счётчики, датчики и прочее вкупе с фарами в секунду погасли, и в кромешной темноте Чимина схватили за руку ледяными пальцами, с глубоким вдохом прижавшись губами к костяшкам. Оглушающий выдох — и чуть выше. До запястья. И замерли. Тишина. Чимин с вытаращенными глазами вжимается в заблокированную дверь, второй рукой бесперебойно дёргая ручку. Правая нога сучит по полу, левая отчего-то в неподвижности. Всё дело в том, что его завезли в неизвестную ему пустошь, или в том, что незнакомец слишком страстным оказался, или лишь в том, что парень испугался чуть не до разрыва сердца. У него истерика, определенно. Чимин не может вдохнуть, перекрывая гортань тяжёлыми слезами. Они не вырвутся наружу, а хотелось бы в последний раз. Язык не двигается, да и кричать нету смысла. Вокруг чернота, даже лица „убийцы“ не видно. Хотя, „убийца“-то он всего лишь нервных клеток Чимина. Минута, три, пять — Пак не помнит, когда же, наконец, понял, что дальше рук им завладеть и не пытаются. Мужчина всё время улыбался этой внезапной истерике, но успокаивать как-то не собирался. За те деньги, которые заплатил, наверное, мог и что попуще устроить. — Какой-то ты до крайности непрофессиональный, — ещё шире улыбается незнакомец, отпуская руку мальчишки и вновь заводя авто. „Просто твоих знакомых не насиловали и не убивали в чёрных переулках“, — с ожесточением думает Чимин, постепенно понимая, что произошедшее только что — лишь шутка. — Я плохой шутник, — тут же с улыбкой подтверждает его мысли мужчина и вновь заводит авто.

***

Они едут еще немного; сворачивают в пыльный „карман“ и останавливаются. — Если честно, — начинает после минутного молчания клиент, — вариантов и планов на тебя у меня гораздо больше, чем я могу уложить в голове в данный момент. Но ты не пугайся. — Он попытался уловить реакцию. Чимин внимательно слушал. — Сколько тебе лет? — Девятнадцать. — Но разве это не панель для несовершеннолетних? Да и выглядишь ты ещё старше. — Поэтому меня редко снимают, — подавился ненужным откровением парень, поспешно обрывая себя. — Хочу, чтобы ты правильно меня понял. Мм… Ты умеешь хранить секреты? — мужчина заглянул в глаза. — Пожалуй, да. — Думаю, я погорячился из-за криков вашего сутенера. Если мы „сработаемся“ — я доплачу лично тебе свыше. Тебе ведь всё равно не перепадёт от него больше тридцатки. Чимин сглотнул, не находя в голове расшифровки данной фразе. „Сработаемся“ за доплату свыше? Насколько всё плохо? Молча кивнул. Странный человек. Странные слова, странное бездействие. Парень боялся даже пошевелиться, пока его осторожно не взяли за руку. — Это будет неким нашим „conventio“ на… небольшой срок. Меня зовут Ким Сокджин, — закончил он и поцеловал ладонь. Чимин слабо отреагировал, если понял вообще, что сейчас сделали. И второй поцелуй в линию жизни он принял совсем равнодушно. Но вот когда чужие губы коснулись подушечек пальцев — вот тут по позвоночнику прошёлся электрический разряд. Слабый разряд смятения. Если быть честным с самим собой — он впервые столкнулся с подобным. Ну, ему иногда пихали в рот пальцы — это было. Просили его самого глотать по костяшки — тоже было. Пока эти короткие мысли пролетали в мозгу, влажный кончик языка начинал чертить поперёк голубоватых сгибов. Сокджин закатал рукав его куртки и начал поглаживать кожу от локтя до запястья, несомненно, вызывая рой приятных мурашек. Чимин расслабил кисть и пока позволял делать всё, что мужчине захочется. Это, опять же, вызывало странные ощущения, но возражать – нет, он не имел права. Да и, в принципе, до наступления определённости не собирался. Минуя очередной поцелуй и вместе с тем разомкнутые губы, пальцы скользнули в чужой рот, и сквозь спазм чужого же горла подушечки уперлись в эластичную трубку, сжавшуюся и не пустившую дальше. Чимин успел взять себя в руки и не дёрнуться, иначе бы Сокджину потом пришлось очень и очень плохо. Язык напряжённо прошёлся между указательным и средним пальцем, обвёл оба вокруг, и губы Сокджина на них плотно сомкнулись. Большой палец руки Кима давил на вены запястий, позволяя парню почувствовать кожей изнутри свой глухой и частый пульс. Но это со стороны мужчины было непроизвольно. Кажется, Чимин начал понимать „правила игры“. Пальцы во влажном рте коротко шевельнулись, и Сокджин дал им чуть больше свободы. Язык, островатый ряд нижних зубов, гладкая, горячая внутренняя сторона щеки, натянутая уздечка под языком — всё скованными, продолжительными касаниями; прикосновение к верхнему нёбу вызвало ощутимый диссонанс, и ротовую полость обволок тихий стон. Ким придвинулся ближе и начал мять другой рукой колено Чимина, с силой поглаживая вверх-вниз, кажется, подумав, что у того уже был опыт в хэнд-фетишизме, и призывая к чему-то ещё. Чимин бы был рад понять — к чему. В особенности в ситуации, когда он может срубить бабок свыше гонорара от сутенёра. „О’кей…“ Сталкиваясь ранее с фетишистами, Пак уяснил кое-какие вещи. Эти люди любят нестандартные подходы в своих сумасшествиях. Уж чего-чего, а это понять можно было даже из единичного опыта. Если клиент любит, чтобы во время секса ты что-нибудь засовывал себе в рот, начиная от пальцев и заканчивая какими-нибудь предметами — просто засунь — он будет доволен. Поцарапай в ходе этого себе губу или язык — его глаза загорятся сильнее. Порежься до крови — он взвоет от удовлетворения. Возможно, и тут это будет выходом. Чимин схватил Сокджина за затылок свободной рукой и сильно сжал пальцы, блокируя любые движения. На него уставились покорные ситуации глаза, и чужие губы расслабились. Чимин докоснулся средним пальцем до губ, до ряда нижних зубов, до кончика языка… Остальные пальцы обвили лицо, словно паучьи лапки. Ким непроизвольно засопротивлялся, потому что палец пополз к корню. Язык панически и быстро зашевелился — Сокджину всегда трудно было взять себя в руки, память о рвотных рефлексах очень долго преследовала его после подобных неудачных „манёвров“. Но вот, расслабиться наконец получилось. Инородная часть тела поскользила по горячей, мокрой поверхности, пока остальные пальцы все больше захватывали лицо снаружи. Чимин задержал дыхание и ввёл кончик пальца в гортань… Сокджин хрипло подавился и потерял возможность дышать… Следующее произошло настолько быстро, что Пак не успел даже подумать. Ким схватил его за руку и протолкнул ещё глубже, до того неожиданно для себя самого, что аж приподнялся на сидении, а потом резко выдернул, впав в агоническое стремление побыстрее и поглубже вдохнуть. Тут же следом он с каким-то сатанинским усердием схватил обе руки Чимина и начал выцеловывать и вылизывать каждый палец — от основания и до самых кончиков. Задыхаясь, забываясь, кажется, теряясь в реальностях. Чимин не заметил, как стал тяжело дышать и через раз глотать душный воздух. В сознание его вернул разве что ощутимо больной укус за кожу большого пальца. Сокджин полностью забылся и больше не контролировал свои действия. Левая рука ринулась вниз и сжала брюки в паху, пальцы дрожали и не слушались, но он все равно пытался что-то себе ими делать. Другой рукой Ким все еще сжимал руку Чимина, откровенно переходя на сплошные больные укусы. Его дыхание больше было похоже на всхлипы утопающего. Утопающего в своих эмоциях маньяка. Какая-то искромётная конвульсия, мимолётный уход в другой мир, короткое замыкание — зубы впиваются в кожу запястья до буквально невыносимой боли, и Чимин не выдерживает, с вскриком огревая чужое лицо звонкой пощечиной. Сокджин замирает, но лишь через некоторое время может отпустить руку подростка. По его подбородку стекает слюна, щёки стягивает высохшей вязкостью, он похож на бешеную собаку, которой вдруг впрыснули успокоительное, и она осознала. Хотя бы себя. Хотя бы в своем теле. Чимин коротко отнимает руку и поскорей опускает рукав куртки. Да, обоим надо прийти в себя. Сокджин с неприятием щупает штаны ниже уровня ремня и обессиленно запрокидывает голову. Чимин понимает такие вещи без лишних слов. Мужчина кончил. Спустя несколько минут неловкого молчания, Чимин тянется рукой и начинает поглаживать бедро мужчины. Мальчишку всего трясет, но прелюдии, или, чёрт там знает, начало ещё чего-то… Это просто входит в его обязанности. Сокджин не реагирует, и стандартно это говорит о том, что надо приступить к чему-то большему. Но когда Чимин дотягивается до его лица и продолжительно целует в щёку — его мягко отстраняют. — Перестань ты. Тебя же всего трясет, — отмахивается мужчина и продолжает пялиться в одну точку. — Испугался? — тихо добавляет он. Чимин мотает головой и что-то мычит. Руки начинают ныть. Сокджин достает из бардачка влажные салфетки и расстёгивает ремень. — Давайте я сделаю? — из обязательств предлагает подросток. — Просто отвернись. Пока Сокджин шуршит салфетками и бесцеремонно выбрасывает их в приоткрытое окно, Пак усиленно разглядывает тьму в боковом стекле. Вряд ли он может сказать, сколько сейчас времени, но просто отвлечься на что-нибудь не помешает. Через несколько минут авто мерно заводится, и фары освещают пыльную дорогу, поросшую с краёв сухой травой. Около шоссе коротко шкорготит гравий, и опять впереди почти полчаса бесконечного, чёрного асфальта.

***

Подросток просит остановить в нескольких кварталах от дома, и когда он уже почти покидает машину, ему в карман что-то суют. Он тут же вспоминает про „плату сверху“, но из вежливости не спешит посмотреть, сколько там. Сокджин коротко машет и уезжает. Когда его машина скрывается за углом дома, Пак вытаскивает руку из кармана. Тусклый, уличный фонарь вместе с Чимином удивленно смотрит на свинцово-зеленую стодолларовую купюру. Подросток медленно плетётся по знакомым дворам, ловя себя на нежелании близко подходить к дому. Смятение было более чем надрывным и ненадобным, крупная купюра жжёт карман, но… Губы Сокджина будто всё еще гуляют по холодным сгибам пальцев. Что это было вообще? .. Этот красавец кончил просто от того, что… целовал, лизал чужие руки? В голове не умещается, встаёт поперёк всех мыслей вместе взятых. Парень и так знал, что многого в жизни ещё не видел. Разве такие вещи не крайне интимны? Разве об этом могут знать посторонние, незнакомые, случайные, первые встречные? Чимин бы решил именно так — он априори относится к своим сексуальным делам и предпочтениям осторожно и бережно, «никто не должен знать больше, чем требует „профессия“» — но не были известны причины, толкнувшие мужчину на это. Когда он заходит в дом — на часах черные стрелки показывают пять вечера. Но, естественно, это неправда. Они остановились. Хочется увидеть Тэхена и всё рассказать ему, но Чимин знает, что лучше не надо. Такие идеи фикс часто с ним случаются, и нужно просто подождать — пройдет. То, что происходит наедине с клиентом — там и остается. Но вот куда интереснее бумажка с Индепенденс-холлом и мистером Франклином на оборотной стороне. Или наоборот. Она очень кстати, и моментом голову заполняют идеи рационального и нерационального её расходования. Новая обувь, зимняя куртка, обогреватель и куча еды — на это всё хватит сполна и ещё останется. Подросток любовно кладет бумажку в ржавую, жестяную банку, плотно закрывает и ставит подальше в угол шкафа, как будто кто-то может её украсть оттуда кроме него самого. Мозг любезно рисует самые яркие картинки новых покупок, которые Чимин совершит уже завтра, или, может быть, на выходных. Пак не может не улыбаться. Залазит под холодное одеяло и… Вспоминает простуженную Джису с сестрой-близняшкой.

***

Рассвет поздней осенью все больше опаздывает. Чимина бьет озноб кусочками льда под кожей. Он не сомкнул глаз до самого утра, перемерз и хочет умереть от усталости. Подросток десять раз проклинает свою доброту, солнечное утро, холодную квартиру, чёртову бумажку в копилке, свою доброту, школу, грязный стол, свою доброту… Но несколько долларов заочно уже отложены на очередную „благотворительность“.