Безумства мне укажут путь

Нет правильных и неправильных поступков; люди, которые берутся об этом судить — всего лишь лжецы и лицемеры. Каждый заботится только о своих интересах, и никуда от этого не деться. Сиэль Фантомхайв

      Просыпаться в своей постели и чувствовать, что рука лишь слабо ноет, а тело подаёт признаки выжившего — почти приятно. Приятно с той точки зрения, что я хоть и побит, зато нахожусь в тепле и дома. И ещё я почти уверен, что Близняшка и Шталь остались в лагере. Что может быть лучше, чем избавиться от этих двух? Теперь Клод посвятит меня себе: будет заботиться, кормить с ложечки, поправлять подушку, терпеть мои капризы и вообще вести себя так, как я ожидал. Осматривая спальню, замечаю, что сквозь серые портьеры пробивается луч света. Значит день. Только не ясно, какого дня. Мог ли я проспать сутки?        — Клод! — немедленно распахивается дверь и в проёме появляется предмет моих грязных мыслей. Одно в нём плохо — его лицо всегда выражает безразличие. Я даже примерно не могу представить, что мог бы чувствовать Фаустус, когда нашёл меня избитым. Способен ли демон испытывать нечто, напоминающее привязанность?       — Как ты себя чувствуешь? — безупречность — его второе имя. Иногда хочется ударить Клода по голове, чем-то очень тяжёлым, чтобы на его лице появилось хотя бы удивление.       — Для отделанного парой старшеклассников вполне сносно, — хочу почесать нос, но понимаю, что рука какая-то слишком тяжёлая и неповоротливая. Так и есть — гипс. Вот же где неприятность.       — Заживать будет около месяца, — говорит он, кивая на перебинтованную руку.       — Ясно, чем ещё «порадуешь»? — Клод садится на постель и внимательно оглядывает моё лицо, хмурится.       — Внутренние органы брюшной полости не повреждены, тебе повезло. И в твою рану на спине ничего не попало, хотя это удивительно при такой площади поражения, — его голос похож на монотонный механический.       — Клод, — перебиваю я его, — ты когда-нибудь слышал о такой эмоции как сочувствие?       — Думаешь, что люди могли придумать что-то новое за пару тысячелетий своего существования? Очевидно, я знаю, что это, — как будто в подтверждении своих слов он касается моего лба. Я бы возможно поверил, если бы не знал его так хорошо. Но терпеливо лежу и жду, пока он закончит своё проявление заботы. Клод ставит одну руку на постель по правую сторону от моего тела и облокачивается на неё, внимательно разглядывая моё лицо. Как будто там можно найти что-то такое, чего он не знает. А может это попытка устыдить меня. Клод ведь любит так делать.       — Но ты никогда не испытывал этого. Всё равно, что размышлять о вкусе трюфелей, не пробуя их.       — Сравниваешь человеческие чувства со столь дорогим деликатесом? Довольно самонадеянно, — Клод почти отворачивается от меня, когда я дёргаю его на себя, и, обнимая здоровой рукой, касаюсь его губ своими. Они твёрдые и сжатые в тонкую линию, совсем как у высокомерной девчонки-старосты, прилежно делающей уроки и слушающей родителей. Забавно думать так о Клоде, может в своей юной демонической ипостаси он и был кем-то вроде этой старосты. Этакий демон-заучка, которого все шпыняют за чрезмерное занудство, а он лишь отряхивается, поправляет очки и идёт дальше, надеясь, что когда-нибудь его обидчики посмотрят на него не с уважением, нет, таким не нужно уважение тех, кого они презирают — со страхом или даже ужасом. Клод отвечает неохотно и как будто неуверенно, я буквально заставляю его ответить на поцелуй, уговариваю как прыщавую девственницу, а между тем, я его не ноги прошу раздвинуть, а всего лишь целую. Наконец, он как будто размораживается от этого вечного состояния: «я робот» и обнимает меня за спину. Соприкосновение ладони и майки о рану заставляет меня зашипеть, но Клоду всё равно, он не ослабляет хватки, пропихивает свой язык мне в рот, и вот здесь я ловлю настоящий кайф. Если он и был когда-нибудь демоном-неудачником, которому никто не давал, то по части поцелуев, он явно много тренировался. Хочется его всего себе, сейчас, чтобы не уходил никуда и не говорил ничего, он же ни черта не умеет. Когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, точнее он, потому что я просто проваливаюсь в мягкую постель с довольной улыбкой, Клод выглядит невозмутимым, но ощутимо помятым. Его голова, всегда бывшая в порядке, сейчас похожа на гнездо. Не знаю, спят ли демоны, но если бы спали, то утром Клод выглядел именно так. Губы демона, обыкновенно тонкие и бледные, сейчас были припухшими и приобрели насыщенный красный оттенок — всё это, вкупе с его недовольной мордой, выглядит как оскорблённая невинность, вдруг сражённая коварным соблазнителем. Я облизываю губы, раздумывая над тем, как бы его ещё поцеловать и желательно так, чтобы он вообще потерял голову. Рука Клода лежит на моём плече, она горячая, хотя раньше его кисти всегда были холодны, отдавая дань невозмутимости их обладателя.       — Ты горячая штучка, Клод, — фыркаю я. Демон выглядит ошеломлённым и потерянным, словно я его ударил. Потом он, наконец, собирается с мыслями, кривит губы в некрасивой усмешке.       — До тебя мне далеко, впрочем, если хочешь, я и трахнуть тебя могу. Уверен, сколько бы ты в прошлом клиентов не обслужил, никто из них не смог бы сравниться с демоном, — Клод наклоняется к моему уху и, касаясь губами, уже шепчет:       — Демоны трахаются лучше всех, — от его голоса по моему телу распространяется жар и вместе с тем появляется отвращение. Клод сделает всё, чтобы между нами не было ничего, похожего на нормальные отношения. Даже если я признаюсь ему в самой искренней любви, он сделает её грязью. Выберет такие слова, что мне будет самому противно и стыдно от того, что я испытываю нечто, сродни любви. Пока я раздумываю над извращённостью своего демона и его полной аморальности, руки этого самого демона гладят меня по голове. Клод плотоядно рассматривает меня, будто перед ним не я, а кусок мяса. Его глаза полыхают красным. Моё молчание он расценивает как согласие, потому что теперь целует меня сам. И в этом нет ничего приятного: нет ни страсти, ни нежности, ни заботы; лишь голод, который он утоляет. Можно ли любить сельдерей? Можно, при особых вкусовых рецепторах, или предпочтениях. Но можно ли его любить настолько, чтобы трахать себя им? Конечно можно, проблема лишь в том, что это сельдерей и для того, кто засовывает в свою задницу его стебель, нет никакой разницы, чем именно доставлять себе удовольствие. Сойдёт всё, что угодно, лишь бы форма было подходящая. Именно этим самым сельдереем являюсь и я, с той лишь разницей, что Клод очевидно не вегетарианец, но определённо трахнуть кусок мяса, чью сущность он потом пожрёт, входит в его категорию: «приемлемо». Я с трудом отталкиваю его. Клод выглядит разозлённым.       — Не любишь по жёстче? Я думал, что шлюхи, как раз, так и любят, — месть низкая и жалкая, недостойная того, кого я люблю в нём, разрушающая тот потенциал, который я неизменно нахожу в этом ублюдке.       — Пошёл вон, — устало говорю ему, демон неверяще смотрит на меня, а потом встаёт с постели и уходит, оставляя меня наедине со своими чувствами. Будь он человеком, я бы врезал ему, но вряд ли такой тупица как Клод поймет, за что получил.

* * *

      Неделя наедине с Клодом тянется бесконечно долго. Мои ожидания касательно уютных часов вместе с ним канули вместе с наивными надеждами на ответные чувства. Надо пояснить, что я не обольщался насчёт их искренности, я смог бы обманывать себя и принимать его игру как реальность, но ведь Клод и этого делать не хочет. Хотя возможно прямой приказ ему бы пришлось выполнить. Но после его выходки, мне не хочется его даже видеть. За время, проведённое в своей спальне, я решил взяться за учёбу, поначалу это казалось глупостью, я пропустил слишком много. Но потом втянулся и понял, что за всем этим хламом ненужной мне в будущем информацией можно легко забыть о себе и о том, что у меня не всё в порядке. Помог также и Сома. Он вызнал у Шталя мой номер телефона и стал мне строчить смс. Это было для меня чем-то новым. У меня появился настоящий друг, и от осознания этого в груди зарождалось чувство благодарности.       Индийский прынц       13:24       Два часа! Два долбанных часа общественных работ!       Алоис       13:27       Не преувеличивай, ты не в тюрьме)) Это называется трудовыми часами.       Индийский прынц       13:30       Ты бы сам побывал на этих трудовых часах. Зачем красить забор, когда его красила предыдущая смена? И вообще сколько раз за лето они его перекрашивают?       Алоис       13:32       Сколько смен, столько и красят. Думаешь так легко найти дело для пятидесяти оболтусов?       Индийский прынц       13:35       Вот тебя бы с гипсом заставить кисточку держать!       Алоис       13:38       Меня нельзя, я — жертва подростковой жестокости, меня надо беречь!       Индийский прынц       13:40       Сегодня приехали родители Макмиллана…        Алоис       13:41       В лагерь?       Алоис       13:42       Сома!       Алоис       13:48       Сома, блин!!       Индийский прынц       13:50       В лагерь, куда же ещё? Сначала хотели отвезти эту банду обратно в город, но преподавателей и так не хватает. Решили, пусть сами своих уголовников забирают.       Алоис       13:48       И что было?       Индийский прынц       13:52       Спирс орал так, что слышно было во всём лагере)) Он тебя всё-таки любит!)       Алоис       14:02       Любит….отчитывать за внешний вид и у доски позорить.       Индийский прынц       14:10       Ты просто не видел его сразу после того, как Клод тебя забрал. Он был такой бледный. Его Грелль потом чаем отпаивал.       Индийский прынц       14:12       В общем, позвонили твоему опекуну. Он не сказал тебе? О_О       Алоис       14:25       Неа, он у меня загадочный и немногословный.       Индийский прынц       14:30       Ясно. Ты сам-то хочешь им претензии предъявлять?       Алоис       14:34       Я как-то не задумывался.       Индийский прынц       14:39       ?!       Индийский прынц       14:44       Ты хочешь, чтобы они на свободе остались?! А что насчёт того, что ты пострадал!       Индийский прынц       14:46       Если тебе себя не жалко, что насчёт тех, кто им ещё может попасться и не сможет защитить себя?!        Я так и не нашёл, что ответить на гневную отповедь Сомы. Теоретически он был прав, но практически я не мог представить: как буду стоять напротив: суда, обвиняемых, их родителей и рассказывать о побоях. А ведь было кое-что и похуже. Клод наверняка знает. И как в таком случае умолчать об изнасиловании? К тому же, моё прошлое вряд ли даёт мне право обвинять кого-то из этой банды. Такие как я, по мнению общества, заслуживают подобного отношения. А скидку на мой возраст мне не сделают.       Придурок       14:48       Ты должен рассказать всё Клоду.       Алоис       14:52       Как будто ты это уже не сделал!       Придурок       15:04       Нет, а стоило бы, раз ты такой упёртый уёбок.       Алоис       15:06       Иди в жопу!        Ещё бы я слушал этого немецкого козла. Как будто я поверю, что он первой наперво не побежал докладывать Клоду, что произошло. Шталь — предатель. Ему верить — себя не уважать.       Придурок       15:20       Я серьёзно, Алоис, я ничего ему не говорил.       Индийский прынц       16:02       Это безответственно!

***

       На кухне горит свет и пахнет свежей выпечкой. Клод испёк французский луковый пирог, который я обожаю. Знает гад, как завоевать моё расположение. Бодро захожу на кухню и устраиваюсь за столом. Спина Клода прямая как струна. Я также не меньше напряжён.        — Подавай! — нарушаю тишину. Демон поворачивается ко мне и недовольно смотрит прямо на меня.        — Для вечернего чая рановато, ты уже голоден?        — Ты смеёшься? Это мой чёртов любимый пирог. Я не собираюсь ждать, пока маленькая стрелка окажется на шести, а большая на двенадцати.       Клод достаёт кружку и включает чайник.        — Ты тоже будешь со мной, — демон, молча, достаёт и вторую кружку, затем чайник. Он конечно будет пить только заварной.        — Сома написал, что тебе звонил Спирс.        — Он хотел знать, хотим ли мы предъявить обвинения.        — Почему спрашивал он, а не родители Макмиллана? — Клод заваривает чай, расставляет чашки и ставит блюдо со свежеиспечённым пирогом в центр стола.        — Он спрашивал, хотим ли мы выдвинуть обвинения против школы. Ты пострадал под его опекой.        — И что ты ответил? — чай горячий и приятно пахнет какими-то травами. Но пирог конечно же намного лучше, особенно мне нравится необычное тесто, которое Клод называл утопленником. Внешне оно похоже на сыпучее печенье, но вкус другой. Сам пирог отдаёт ветками розмарина. Клод стал класть его буквально во всё, когда заметил, что он мне сильно нравится.        — Что мы не будем этого делать. Я успокоил мистера Спирса, сказав, что мой опекаемый — идиот, который сам всюду нарывается.        — Даже так?        — А как ты хотел? Думаешь, я не знаю, что они ещё с тобой сделали? — давлюсь чаем и кашляю. Клод меланхолично смотрит на мои попытки прокашляться, а потом всё-таки бьёт меня по спине.        — Шталь — зараза, а ведь клялся, что не рассказал тебе.        — А ему и не нужно. Хотя я разочарован им, всё-таки его нанимал я, а не ты, поэтому, прежде всего, он должен выполнять мои указания, а не твои. Зачем ты им позволил это? — голос Клода холодный как лёд. Им обрезаться можно.        — А ты как думаешь?        — Меня больше интересует: что ты думаешь? Ты позволяешь кучке уродов трахнуть себя, зато меня отталкиваешь и это притом, что я прекрасно знаю, что ты ко мне испытываешь. Ты часом не мазохист? А то я могу обеспечить тебе все тридцать три удовольствия.        — Вот уж от кого мне не нужны удовольствия — так это от тебя.        — Так что? — пирог больше не кажется вкусным и чай тоже. Отодвигаю кружку и блюдце.        — Хочешь провести мне курс психотерапии? Или надеешься в очередной раз узнать обо мне нечто такое, чем потом сможешь швырнуть в меня, когда ругаться будем?        — Я хочу понять, какого чёрта тебе нужно?! Я дал тебе всё, но ты постоянно находишь какие-то причины быть недовольным, как будто выискиваешь на свою пятую точку приключения.        — И вот она кольцевая, вернулись к тому, с чего начали: к контракту.        — Не зли меня, Алоис! Ты забываешься, кто я. Я не твоя фея крёстная и не мать Тереза. Ты не можешь вертеть мной, как тебе вздумается, — тут уже я не выдерживаю, вскакиваю изо стола, чуть не опрокинув посуду.        — Это ты меня не беси! Я прекрасно осведомлён о тебе, ты не забываешь об этом упомянуть каждый раз, как меня видишь! Сначала пироги печёшь, — киваю на стол, — и тут же заявляешь: жуй, Алоис, пока можешь, а потом я также тебя прожую и кости выплюну! Думаешь, в таком состоянии я могу забыть, кто ты?        — Ну так и чего ты хочешь от меня? — спрашивает Клод        — Я не знаю, но не этого. Не способа сказать мне, как я отвратителен и жалок, не снисходительности.        — Да мне и не нужно этого делать, ты сам прекрасно справляешься. Какого чёрта ты меня не позвал? Ты — мой контра́ктор, Алоис. Ты предъявляешь мне претензии из-за того как я отношусь к тебе, но вместо этого, что делаешь ты? Буквально швыряешь мне в лицо то, что я не могу справиться со своей частью договора. Не могу защитить душу, которую выбрал. Хотел в очередной раз почувствовать себя жертвой? Хотел, чтобы я утешил тебя после этого?        — Хотя бы. Ты ведь, — махаю в его сторону раскрытой ладонью, — не делаешь этого. Что я должен сделать, чтобы ты обратил внимание?        — Всё это, — Клод кивает головой, обводя кухню глазами, — для тебя. Его не было, пока тебя не было. Тебе не нужно искать моего внимания. Тебе нужно лишь приказать.        — Я не хочу приказывать, — он вздыхает.        — Это так не работает. Я не твой парень, не твой родитель и не твой опекун. На самом деле: я никогда ещё не был в такой безвыходной ситуации, — Клод молчит, а потом кивает на чай и недоеденный пирог. Я вновь сажусь за стол и откусываю кусок. В горле стоит ком.        — Ты хочешь предъявлять обвинения Макмиллану?        — А ты сможешь скрыть то, кем я был раньше?        — Да, безусловно.        — Тогда да.        — Только избиения? Или изнасилование тоже? — голова начинает нещадно болеть, во рту сухо, хотя я выпил остатки чая, и Клод мне уже успел налить новую чашку более крепкого.        — Я не знаю. Я сам спровоцировал их.        — Это не имеет значения. Адекватный человек не совершит насилия, будучи спровоцирован даже кем-то вроде тебя.        — И это говорит демон.        — По части людей я неплохо разбираюсь.        — Зато по части воспитания ты весьма посредственен.        — С этим сложно не согласится, — кивает Клод, он так и не съёл пирога, но выпил чай. Когда только успел, мы вроде всё время ругались.        — Только избиения, — демон долго и оценивающе смотрит на меня, а потом вновь кивает. Остаток дня я провожу у себя в спальне. Мне не хочется встречаться с пронизывающим взглядом моего демона. Я думал, что он — никчёмный кастрат по части эмоций, но он, оказалось, знает всё обо мне, даже то, в чём я себе боюсь признаться. И всё это время, он отчётливо представлял степень моей ненормальности, а попытки унизить меня, скорее всего, имели одну цель — спровоцировать и узнать, что, в конце концов, мне от него нужно, помимо любви. ___ Алоис: *повисая на Клоде* Я тебя люблю, хмурая ты рожа! Шталь: Чокнутый мазохист! Клод: Почему я.....