Безумства мне укажут путь

«Сын мой, зло нельзя победить, потому что борьба с ним и есть жизнь» Узник замка Иф А.Фариа

      Когда они заканчивают, я проваливаюсь в пустоту, сотканную из вялых образов и воспоминаний. Вся моя жизнь — это сплошное насилие, ненависть, обиды и жестокость. Мне сложно представить себя кем-то ещё, кроме как жертвой на алтаре человеческого извращения. Я не могу помыслить, что где-то есть люди, цель жизни которых не состоит в том, чтобы унижать рядом стоящего. Более того, я сам таков, что прикасаясь к кому-то, неизменно порчу его, как я сделал это с Сомой. Если бы мой поступок был вызван неприязнью, то он был бы жесток, но какова его оценка, когда он вызван симпатией к индийцу? Думаю, таковой просто не найдётся. Мне понравился Сома. Его безалаберное и безответственное приглашение, вызванное, скорее всего, вежливостью или воспитанием в индийских традициях, сыграли злую шутку. Я показал ему себя, чтобы быть ближе к нему. Если бы не произошло то, что произошло, между нами была бы стена из моего грязного прошлого, я бы просто не смог разглядеть его. Нужно лишь объяснить ему. Впрочем, подобное нельзя объяснить.       Когда я прихожу в себя, то понимаю, что, скорее всего, пролежал в отключке не слишком долго, судя по всему нас ещё и не ищут. Сома же до сих пор пребывал в блаженной пустоте. Его руки были связаны за спиной, а сам прислонён к одной из кроватей. Сому ударили, перед тем как ушли. Я же был свободен и абсолютно гол. На лице явственно ощущалась сперма, стягивающая кожу. Рот болел от многочисленных минетов, к тому же я ощущал тошнотворный запах и вкус. Задницу саднило. Когда я попытался сесть, оказалось, что увечья я преуменьшил. Анус болел, простреливая при этом в поясницу. Вряд ли я смогу нормально ходить в ближайшее время. Больше всего напрягали рёбра, они странно болели. Впрочем, внешних повреждений не было, а синяки ещё не появились, поэтому можно было надеется, что я легко отделался. Решив сначала привести себя в порядок, прежде чем будить Сому, я кое-как встал. К сумке с вещами я так и не подошёл, потому что обнаружил вокруг кучу тряпья, смутно напоминающего мою одежду. Скомканное, разорванное, а кое-где попользованное оно валялось по всей комнате. Пара трусов явно послужила для полировки членов моих недружественных насильников. Когда только успели? Я осторожно нагнулся и взял с пола тряпку, бывшую когда-то футболкой, подошёл к окну и забрал оттуда бутылку минеральной воды. Я смочил футболку и протёр ей лицо и тело. Белая тряпица быстро превратилась в скомканное вонючее доказательство моей сущности. Среди разбросанного барахла, я нашел, более ли менее не пострадавшую майку и джинсы, в которых пришёл. Бельё я не стал надевать, побрезговал. Когда я, наконец, стал похож на человека, а мои грязные шмотки были выброшены в урну, я подошёл к всё ещё бессознательному Соме. Развязав его, я похлопал его по щекам. Он замахнулся, попытавшись меня ударить, но я увернулся.       — Эй, спокойнее, — хрипло проговорил я, — это всего лишь я.       — Алоис? — он уставился на меня как на восьмое чудо света, я улыбнулся, — Воды…       — Сейчас, — я взял бутылку с остатками воды и отдал Соме, — тот жадно прильнул к горлышку с водой и начал пить, заглатывая воду большими глотками.       — А они где? — спросил он, когда напился.       — Ушли.       — И никто не видел? — тупо спросил он.       — Они, знаешь ли, не афишировали, — ехидно ответил я и тут же пожалел об этом. Неформал как-то весь сжался и побледнел. Даже его загорелый цвет кожи враз потерял несколько тонов. Губы индийца дрожали, да и руки тоже. Я коснулся его ладони, но он одёрнул её. На одну секунду я успел ощутить какой холодной была его кисть.       — Извини, — тут же стушевался Сома. И кого из нас насиловали, спрашивается?       — Ничего. Надо руки растереть, после верёвок, чтобы кровь поступала, — индиец принялся апатично растирать руки.       — Надо сообщить мистеру Спирсу.       — Нет, не надо.       — Но, Алоис, а если они ещё раз сделают это? Это ведь неправильно. Их должны наказать! В нашей стране за такое…       — Ты не в своей стране, — ответил я, — в нашей стране такое сплошь и рядом и никому нет дела. Это нормально.       — Как ты можешь говорить такое? Они коснулись тебя, осквернили. Они же мужчины! В нашей Индии за добровольное вступление в сексуальный акт со своим полом, греховный мужеложец приговаривается к десяти годам лишения свободы! А то, что сделали с тобой…. — он говорил, а я его не слушал. Вот ведь мозги как промывают. Священная Индия на страже порядка. Святая Ганг со всевозможными палочками, вирусами и прочей дрянью очистит меня от скверны и надругательства надо мной мужеложцев. Слово-то какое, как будто из средневековья. Мне мгновенно перестал нравиться Сома и жалость к нему исчезла. Я думал, он был невинен и не смог пережить акта насилия, а его напугали члены, пялящие мою задницу, или быть может, его напугала сама возможность того, что он видит эту мою задницу. Поборники морали всегда вызывали во мне раздражение. Создавалось ощущение, будто им заняться в жизни нечем, а потому они сидят и выглядывают, кто, с кем, сколько и за сколько.       — Разве ты вечен? — спросил я. Сома заткнулся и удивлённо уставился на меня.       — Я?       — Да, ты сам мне показывал шри-янтру и сказал, что она о том, как быстротечная наша жизнь.       — А причём здесь это?       — Если она быстротечна и каждый из вас индийцев пытается найти истину — просветится как ваш обожаемый Будда, то почему вы вместо того, чтобы искать свет в себе, ищете грязь в других? Разве у вас есть время на порицание?       — Ты прав, но нормы морали…       — Морали? Моралью пусть занимаются те, кто безгрешен, но насколько я знаю, таких людей не существует. В данном случае не важны их предпочтения, важно лишь то, что они сделали.       — И ты не скажешь Спирсу?       — В этом нет никакого смысла. Я буду жить с тобой в домике и с ними вряд ли встречусь один на один. На мероприятия я ходить не буду, так что… — закончить мне не дали. Дверь открылась, и на пороге появился злой Спирс.       — Мы их ищем, с ног сбились, а они вот они. Любезничают на полу. Вы что здесь делаете, Сома, это не ваш домик! И почему вы оба не были на завтраке?       — Мистер Спирс, я как раз хотел попросить, — начал было я…       — Оба в мой кабинет живо, я вам дам задание, дабы вы не забывали, где находитесь. А то приехать не успели, а уже нарушают дисциплину. Это всё влияние Сатклиффа…

* * *

      Спирс высказал нам тонну саркастического недовольства, а потом дал задание — накачать колёса всем имеющимся в распоряжении лагеря велосипедам. В наличии оказалось тридцать штук. Насос почему-то был один. Мы попеременно качали воздух. Я уставал после первого же колеса, а менялись мы после трёх велосипедов на человека. И если сначала я подумал, что отделались мы с Сомой легко и Спирс дал нам не такое уж сложное дело, то к шестому велосипеду, у меня дрожали руки и адски болела поясница. Заканчивали мы работу еле-еле. Зато за время трудового наказания, напряжение между мной и Сомой исчезло, будто ничего и не случилось. Он лишь сочувственно и как-то укоризненно смотрел, как я разгибаюсь и тру поясницу. Когда мы закончили, Спирс смилостивился и отправил Сому и меня в столовую, где для нас приберегли утренние булочки, всё-таки до обеда оставалось ещё два часа. Я кое-как, не без помощи Сомы, добрался до домика, а потом отправил его за сдобой. Он вернулся с небольшой тарелкой сладких булок и двумя кружками. Оказалось, что предприимчивый сын бизнесмена взял с собой маленький кипятильник — замечательную во всех отношениях вещь и упаковку чая. Мы вскипятили воду прямо в кружках, разлили плебейский чай и, расположившись на моей кровати, начали жадно вгрызаться в кулинарное чудо местного повара. Так как я не ужинал и не завтракал, эти огромные тяжёлые булки с непонятным джемом показались мне самым вкусным из всего, что я когда-либо ел. А ведь мне было с чем сравнивать. Клод превосходно готовил.       — Ты мне так и не рассказал, почему ты живёшь со Шталем, хотя он тебе не родственник.       — Я сам не знаю, — ответил я. После перекуса, каждый расположился на своей кровати, вытянув ноги и положив скрещенные руки под голову.       — Как так?       — Ну, видишь ли, нас всех Клод собрал. Просто в один день мы стали жить все вместе, — я, конечно, умолчал о контракте, хотя мне не было запрещено рассказывать. Но это казалось мне слишком личным. Мысль о том, что мне просто не поверят, я отмёл как несостоятельную.       — Как странно, он вам вместо отца? — от подобной мысли Сомы, меня бросает в смех. О, да, он прям-таки замечательный отец, пендалей всем троим раздаст, а мы радостные вокруг него топчемся, спасибо говорим.       — Нет, до такого не доходило, просто опекун.       — В Англии всё так странно, — вздыхает Сома, — когда уже кажется, что понял эту страну, находится что-то, такое, от чего диву даёшься, — я фыркнул.       — Ну, мы скорее исключение из правил, не принимай близко к сердцу, — после этого мы оба надолго замолчали. Я знал, что Сома хочет расспросить меня о случившемся, но не знает, как подобрать слова. И снова мне стало жаль его.       — Что ты хочешь узнать? — индиец повернулся ко мне головой и уставился на меня решительным взглядом.       — Это ненормально.       — Что именно?       — То как ты ведёшь себя. Если бы со мной… Даже думать не могу о таком. В общем, если бы меня…       — Изнасиловали?       — Да, если бы со мной сделали нечто подобное, я бы не лежал вот так как ты, да я не то что колёса накачивать, я бы есть не смог, а ты вот так запросто. Ты мне сказал, чтобы я не мерил вашу Англию и свою Индию и что здесь такое бывает. Значит ли это и твоё поведение, что ты проходил через такое же испытание? — ты ещё, дорогой мой, не знаешь, что я сознательно пошёл на это. От правды у тебя бы крыша поехала.       — Не такое, но похожее. Это не так страшно, как кажется, — Сома во все глаза смотрел на меня. Я улыбнулся и повернулся к нему, — просто со временем всё приедается, даже насилие, которое над тобой совершают.       — Кто делал с тобой такие вещи? Ваш опекун?       — Нет, — улыбнулся я. Если бы он. Скорее уж я его изнасилую, чем он ко мне притронется, — он не стал бы. До того, как Клод собрал нас, я был проститутом. Знаешь, ты первый, кому я это говорю. Клод знает, потому что сам забрал меня из того места, но я сам никому и никогда не рассказывал, даже Шталь с Близняшкой не знают.       — Почему? Почему так произошло? А как же твои родители? — внезапно я понимаю, что жалость, которую я столько лет искал, внезапно нашлась. И мне она не показалась такой привлекательной, какой я рисовал её в уме. Это было омерзительно. Разве мне было так уж плохо там? Не больше, чем остальным. К тому же я выбрался оттуда, а многие мои «друзья» продолжают впахивать. Кто-то сторчался, кто-то, быть может, умер под клиентом. Бывали садисты, которым были нипочём запреты клуба. Их не останавливали штрафы и исключение из членства. В конце концов, никак больше защитить своих работников наше заведение не могло, так как оно было нелегальным. Обращение в полицию стало бы самоубийством.       — Просто так сложилось. Моя история ничем не примечательна. Беспризорник, не захотевший оставаться в приюте и попавший на панель. Тебе это неприятно слушать?       — Не знаю, — честно ответил Сома, — я просто никогда не сталкивался ни с чем подобным.       — Отлично, значит не всё потеряно.       — Для чего?       — Я думал, что ты не захочешь делить со мной комнату.       — Чёрт! — вдруг воскликнул Сома, — мы же забыли у Спирса попросить переселить тебя! Во, болваны, идём сейчас, до обеда.       Спирс с радостью переселил меня в комнату Сомы. Теперь ему не нужно было за меня волноваться. В обед мы получили кучу вопросов от Близняшки, касательно того, где мы пропадали и угрюмый взгляд Шталя, который оказался слишком проницателен. Мы наврали, что задержались со сборами. Неправдоподобно, но что ещё было сказать? Уже поздно вечером меня отвёл в сторону Шталь и сказал мне, что всё знает. Его догадки насчёт того, почему я хожу враскорячку подтвердились, когда он подслушал разговор Макмиллана с его прихлебателями. Немец настойчиво предлагал мне уехать, но я его послал. Он высказал мне кучу гадостей, за что получил от меня по морде. Удивлённый и всё ещё недовольный Шталь ушёл спать. Мы с Сомой не спали до двух, резались в карты. В процессе игры, индиец рассказал мне о своей вовсе невесёлой жизни. Я всегда думал, что жизнь сынка магната — это сплошное веселье и вседозволенность, но оказалось, что Сома с детства много занимался, почти не выходил на улицу и почти всегда находился под присмотром гувернантки. Это время было для него унылым и скучным. Потом у отца появился телохранитель, который очень приглянулся Соме и он выпросил его себе. Это и был тот самый Агни. С Агни они исходили родные Земли вдоль и поперёк, это было самое счастливое время в жизни Сомы. Когда пришло время учиться в Англии, Агни специально поехал вперёд, дабы подготовить всё к приезду хозяина. Слушая всё это, меня съедала зависть. У Сомы был его верный слуга, который любил его, жил ради него и не требовал ничего взамен. Это было наивысшей формой любви. У меня же был демон, который требовал взамен мою душу и при этом не особо-то разбежался выказывать мне хоть какие-то чувства, помимо раздражения. Ведь мог бы он сыграть? Видимо не хотел вовсе. От этого внутри болезненно сжималось. За событиями дня, я как-то позабыл, что в абсолютно пустом доме остался мой личный демон, в которого я безнадёжно влюблён. А может он и не дома вовсе, а где-то бродит. Чем ему заниматься, пока меня нет. Может он даже поедает чьи-то души. Ревность, словно лавина, накрыла меня. Одна мысль о том, что Клод с кем-то заключает сделки краткого действия, душила. Как он мог, пока меня тут… Сам виноват, Алоис! Чёрт, ну почему всё, что я делаю, выходит каким-то кривым боком, всегда мне во вред? Я хоть что-то могу сделать так, чтобы мне было хорошо, чтобы не испытывать безысходности. Должно быть я законченный мазохист, раз желая лучшее, делаю всегда только худшее и не другим, себе. Травля — это мой инструмент для содержания собственной личности. Если я вдруг начну любить себя, по настоящему, а не эгоистично, сравнивая с другими, то быть может, не случится конец света, может, я очнусь в мире, где светло. Настолько светло и хорошо, что не пугают ни тени, ни ночь, верно следующая за днём. И тогда все окружающие меня люди, не будут меня ненавидеть, или жалеть, они тоже полюбят меня. Вот только, как это сделать? Если тобой с детства пренебрегают, унижают, ни во что не ставят, очень сложно поверить в себя. Да что там, сложно даже утром встать с постели, без мысли о самоубийстве. Каждый раз, я уговариваю себя — ещё день, Алоис, ещё один чёртов день и быть может, ты сможешь, или может тебе повезёт и тебя собьёт машина, или удушит Клод, или прибьёт в порыве гнева Шталь. И всё будет хорошо, потому что тебя уже не будет. Как же я жалок, а теперь ещё и рёбра болят. После насилия мне не стало легче, как было раньше, наверно сыграл тот факт, что я сам фактически лёг под них. Раньше я мог оправдать себя нуждой. И от унижений и втаптывания в грязь, я вдруг возвышался, подобно Христу, распятому на кресте, я страдал, умирал и воскресал. Сейчас я не воскрес, а упал на самое дно, с которого мне не выбраться самому. Мир сузился до обыденной физики. Я лежал на постели, рядом был человек, который «увидел» меня, а я ничего не чувствовал. Всё думал о Клоде и о том, что же он делает. Вспоминал его руки, его лицо, хмурый взгляд и мечтал, чтобы когда-нибудь он посмотрел на меня иначе.

* * *

      После того дня прошли две недели, они были спокойными и даже какими-то скучными. Я всё-таки участвовал в велозабеге, правда, только через четыре дня. Макмиллан с дружками присутствовали при этом и гадко хихикали. Сома с беспокойством смотрел на меня, но я не обращал никакого внимания ни на бывших насильников, ни на Сому. Последнего, видимо, это успокоило. Велозабег прошёл весело и даже без травм, до этого я слышал, какая-то ученица свалилась с велосипеда и «разукрасила» себе всё лицо царапинами и синяками. Я участвовал только потому, что Сома настоял. Пришёл последним, после чего получил порцию немецкого сарказма от Шталя и сочувственный взгляд от Близняшки. Потом были костры и шашлыки, и песни у костра и даже страшные истории. В этом, как оказалось, мне нет равных, я с гордостью понял, что и у меня был скрытый талант. Ложились мы обыкновенно в три ночи. Сома пристрастил к картам Шталя и Близняшку. Рубились на желания и спички. Деньги из нас троих водились разве что у Сомы, поэтому мы решили обойтись малой кровью. В целом отдых был занимательным, но от чего-то вгонял в тоску. Наверно мне слишком не хватало Клода. И дня не проходило, чтобы я не вспоминал о нём. Я знаю, что Шталь звонил ему пару раз, отчитывался, один раз звонил сам Клод, хотел справиться как дела у нас. Я так и не подошёл к трубке и не смог заставить себя набрать ему. Я обижался на него, обижался из-за того, что он почему-то звонил, хотя мог в любой момент прийти сам, даже не приехать, прийти! Он же чёртов демон. Я обижался даже на то, что когда не подошёл к телефону, он не стал настаивать, будто ему всё равно с кем говорить. А ещё я боялся, что если услышу его голос, то брошу к чертям весь отдых и попрошу его приехать за мной, и тогда он будет ехидно замечать, как недолго я продержался. Нет уж, этого я не выдержу. Противоречия грызли меня, подъедали последние силы. Я наверно так бы и прожил до конца смены, постепенно уничтожая меня, если бы меня раньше не попытались уничтожить всё тот же Макмиллан и компания. После двух недель спокойствия я растерял всё чувство опасности, и ходил по лагерю, совершенно не боясь никого. Как оказалось, это я делал зря. Уже перед самым отбоем, когда лагерь опустел, я имел неосторожность проходить мимо одиннадцатого домика к крану, дабы вымыть свою кружку и заодно почистить зубы. Сома уже улёгся и не пожелал составить мне компанию, сославшись на то, что на улице холодно и комары летают. Конечно, ему было просто лень. Да и не ходят парни парами как девчонки, не ждут на кране и в туалет они ходят в одиночку. В моём случае это было губительно. Нет, в этот раз меня не пытались натянуть на детородный орган, даже не пытались лапать. Меня просто и банально отлупили.       — Транси, куда путь держишь? — глумливо поинтересовался Макмиллан. Я в кои-то веки решил не отвечать. Меня вполне устраивала моя теперешняя жизнь, — смотрите-ка, парни, он после того раза так старательно заглатывал, что язык проглотил, — мне перегородил дорогу тот, которого звали Стивом, сзади уже подошёл Джек, — только что же ты один тут ходишь?       — Снова чешется всё, Макмиллан?       — А тебе почём знать, что у меня чешется?       — У всех вас всегда одно и то же.       — Ой, ли, ты Транси, так говоришь, будто ты особенный, может ты и не парень вовсе, раз так отделяешь себя от нас?       — Ты в прошлый раз, вроде как проверил. Не удовлетворился разве? — получается зло и отчаянно, не так как нужно, — Ты, кстати, знаешь, что трахают парней в задницу только педики? — Я попал в цель, не надеялся, я думал, он скажет что-то вроде: педики в жопу долбятся, а я свою не давал, но видимо у Макмиллана были сомнения касательно его ориентации и они его вовсе не радовали, потому что он с размаху врезал мне в живот.       Если в прошлый раз, мои рёбра не пострадали, то теперь град кулаков, а потом и пинков от ног оставили на меня все буйства трещин и синяков различных оттенков. Я не видел ничего, только чувствовал удары. Они били беспорядочно, глумливо и молчали. Всё это происходило в абсолютной тишине, я только слышал, как их подошва ударяет по мне. Эти звуки были отвратительными, я был куском мяса, котлетой, которую отбивали для того, чтобы обжарить. В какой-то момент, я попытался встать, прикрывая голову руками, но кто-то схватил меня за руку и сильно дёрнул на себя, а потом я увидел как рука, опущенная на колено с рваными джинсами переламывается почти напополам, как ломаются ветки на костёр, как сгибаются металлические прутья, для красования и для афиширования силы, так ломается моя рука. От боли я сошёл с ума, ослеп, оглох, я пытался кричать, но у меня это не выходило. Я только вдыхал и вдыхал и никак не мог выдохнуть. Видимо моё состояние напугало их, потому что удары внезапно прекратились. И когда я смог выдохнуть и собраться с мыслями, я закричал, но я закричал не междометия, не маты и не даже пустые булькающие звуки, которые логичнее всего было бы от меня в этот момент услышать, я заорал во всё горло: КЛОД! Я был также шокирован, как и они, услышавшие от меня имя. Наверно на эту разборку сбежались все, потому что мой голос раздался на весь лес, он разделил вечер на до и после. Я не видел Клода, я даже не понимал, что произошло, от шока и от второй волны боли в руке, теперь уже ноющей, я почти потерял сознание. Меня сильно мутило, а когда я увидел свою бледную руку, неестественно вывернутую, меня затрясло. Стало страшно, казалось, что я так и умру тут — один среди подонков, убивших меня ради забавы. В этот момент я ненавидел их больше всего на свете. Я хотел уничтожить их, стереть с лица земли, хотел справедливости, хотел жить, как никогда раньше, хотел вдыхать воздух, слышать, видеть и чувствовать что-то, кроме боли. Потом я ощутил не касание, нет, его я не почувствовал, потому что все мысли были сосредоточены на пульсирующей руке, я ощутил объятие. Открыв глаза, я увидел Клода, а за ним расплывающиеся лица учеников и преподавателей. Шталь стоял бледный как стена, рядом с ним Сома, в его глазах был ужас. Должно быть, я очень плохо выглядел. Лицо Клода было невозмутимым, это был в сто крат обиднее того, что произошло, я попытался оттолкнуть его, но он не дал мне этого сделать. Он поднял меня и молча понёс в сторону, где располагался местный лазарет с медсестрой. Он молчал, а я был безумно рад его видеть и ещё больше я ненавидел его за то, что он был таким же каким всегда — равнодушным.       — Мне было так плохо, — выдавливаю я из себя, из глаз льются слезы, шмыгаю носом.       — Я знаю, — говорит он мне. Знает он, ничего он не знает, что синяки и переломы по сравнению с тем, что творится у меня внутри. Мне становится себя жалко до слез, вжимаюсь в Клода лицом, он не отстраняется, наоборот обнимает меня. Хорошо, вот как это и никак иначе.       — Не хочу больше так, — шепчу ему в грудь. Он наверно не расслышал, ну и ладно. Главное то, что он обнимает меня. Все остальное меня вообще не волнует.       — Нужно осмотреть тебя на наличие опасных травм, — Клод несёт меня к главному входу, наверно все с удивлением смотрят на нас, по крайней мере, те, кто не успел к месту действия. Но я ничего этого не вижу, потому что, закрыв глаза, осторожно вдыхаю запах своего демона. Мне почему-то кажется, что я знаю его уже вечность, что он мой и всегда был только моим, но по какой-то причине мы были разлучены.       Клод сажает меня на скамью в домике с красным крестом. Я с трудом сижу, вдыхать больно, выдыхать ещё больнее. Скула болит, а во рту привкус крови. Медсестра охает, осматривает руку, что-то говорит Клоду, тот кивает. Потом они разрезают футболку и просят лечь. Женщина ощупывает рёбра и снова что-то говорит. После беглого осмотра, она подходит к небольшому стеклянному шкафчику и достаёт оттуда две ампулы и упаковку со шприцами. Укол по сравнению с побоями — чепуха, сложнее всего было лечь на повреждённые рёбра так, чтобы ещё больше им не повредить. В результате свой укол в задницу я получаю стоя и уже через десять минут чувствую, как боль постепенно отпускает, а мои глаза слипаются. Клод задумчиво меня осматривает, гладит по голове, что выходит за все рамки возможного. Должно быть мне просто приснилось — думаю я на грани сна. ___ Алоис: Так и знал, почему меня все всегда бьют?! Шталь: Ты сам нарываешься. Алоис: Тебя вообще никто не спрашивает! Клод: Хватит, вы мне мешаете! Алоис: Клод, меня побили! Клод: Тебе зелёнку принести? Шталь: Лучше уж топор, чтобы не мучился.