Безумства мне укажут путь

POV Алоис       Уже два месяца я охуенно счастлив. Тут следовало поставить восклицательный знак, но увы! Человек такая тварь, что даже если он счастлив, то обязательно ждёт какого-то невъебенного пиздеца. И знаете, он часто наступает — пиздец этот. К тому же, как бы люди не пытались постигнуть дзен и ловить кайфовые моменты, игнорируя всякое дерьмо, на деле выходит, что помнят они как раз это самое дерьмо. Я, к примеру, хреново сплю. И это не так, как у большинства, типа лёг неудобно и отлежал любимую правую руку, или заснул в неловкой ситуации пока дрочил (у меня пару раз было), или вот спина заболела или голова, или давление. В общем, вся та хрень, которая ежедневно мучает большинство людей. Нет, я на самом деле очень хреново сплю. Такое случается, когда ты долго живёшь на адреналине, фильтруя все те ужасы, что с тобой случились, потому что неизменно ожидаешь чего-то худшего, а судьба наоборот забрасывает тебя в такие невъебенные райские кущи и говорит: «Детка, ты выстрадал! Наслаждайся!» А ты ложишься на эту мягкую подушку, прикрываешь своё бренное тело легчайшим одеялом, обнимаешь того, кто тебе положен за все страдания и… И не спишь. Потому что в голову всякая дрянь лезет. Страх и вина, и вообще много всего. Или ещё хуже: спишь! Спишь и видишь, что у тебя на самом деле ничего нет. Ничегошеньки! И живёшь ты по-прежнему в своей убогой комнате, за которую расплачиваешься своей жопой. А иногда видишь, что нет, всё хорошо: и Клод и партнёрство это, и мир вроде к тебе расположен, а в следующее мгновение теряешь всё на свете и опять ты один. Даже не знаю, какой из этих вариантов хуже? Тот, где ты всё выдумал, или тот, где у тебя отбирают это всё? ПТСР — говорит Клод. Я ему, конечно, верю, одно мне не ясно, долго эти четыре буквы меня преследовать будут? Но с недавних пор мне стало сниться кое-что ещё. Эти сны намного хуже. Спросите о чём они? Что может быть хуже того, что я уже озвучил? А вот, оказывается, может. И оно связано с Клодом. С тем, что мы с ним уже встречались…       Утром он меня всегда сам одевает. Наверно это как-то подстегнуло воспоминания. Уж не знаю, его это фетиш или мой? Раньше-то Клоду было плевать, в чём я там в школу хожу, а теперь он каждое утро на меня свежую накрахмаленную рубашку надевает. «Ты теперь в выпускном классе», — говорит он интимным шёпотом. Я так и не понял, как внешний вид моей формы связан с тем, что я выпускаюсь, но, как говорится, чем бы дитя не тешилось. Одно меня тревожит, всё это уже было. Чуть иначе, но было!       Он даже застёгивает её также, настолько аккуратно, что и пальцем не коснётся моей кожи. Вот педант чёртов. По какой-то невероятной мне причине, мои пальцы тянутся к пуговицам и расстёгивают их. Фаустус хмурится и смотрит на меня, а потом замирает, словно его тоже пронзило воспоминание. Однако он ничего не говорит. Прожив с ним два месяца в качестве любовника, я убедился в том, что Клод на самом деле замкнутый и отстранённый. Он всё ещё довольно прохладно относится ко мне, хотя я представлял, что мы будем всюду беспрестанно трахаться. Знаете, как это происходит у молодожёнов? Но нет, этот зануда готов выебать меня только тогда, когда я слишком сильно выведу его из себя. В остальное время, он занят чем угодно, только не мной. Не считая конечно вот этих вот одеваний.       — Тебя это бесит? — спрашиваю я, пытаясь поймать его взгляд. Клод хмурится и качает головой. Врёт он всё. Врёт, что не помнит, врёт, что не бесит. А если вдруг он меня на самом деле не помнит, тогда… Тогда это самое обидное и несправедливое, что может произойти в этой жизни. От этого к горлу подкатывает истерика. Хочется кричать на него и обвинять во всём. Наверно так и нужно сделать. Тогда Клод обязательно развеет все эти мои мысли о прошлом, он умеет это делать. Только тут есть одна проблема, я ему не верю. С тех пор, как мне стали сниться сны о прошлом, я не верю ни единому его слову. Потому что существо, свернувшее мне шею после того, как я признался ему в любви, не может в этой жизни столь беспечно связать свою судьбу со мной. Грязный манипулятор просто в очередной раз воспользовался мной. Решил, должно быть, в отместку заполучить себе ничтожную душонку уёбка, лишившего его… Чего именно я лишил Клода, не помню. Я, в общем-то, почти ничего не помню. Только обрывки нашей жизни и слишком яркий конец. В пользу того, что снятся мне не воспоминания, а сюрреалистический бред, порождённый моим ПТСР, говорит и то, что некоторые из этих воспоминаний касаются того времени, когда я был уже мёртв. Но ведь это невозможно, верно?       Он застёгивает пуговицы опять, не пропуская ни одной. Хоть бы раз он вместо этого уткнул меня мордой в подушку и оттрахал. Жёстко, не слушая возражений и пиздежа, который только так будет вырываться из моего рта. Ну, или трахнул бы в рот. Я не знаю, что угодно, только не этот ежедневный ритуал, который заранее стерилен и лишён сценариев, включающих мои оргазмы.       — Сегодня я не смогу забрать тебя, — говорит он с сожалением. Вот это новость! У моего личного чудовища появились дела. Я бы мог спросить его, чем он таким будет заниматься, что не сможет забрать меня из школы, но я не спрашиваю, надеясь, что он сам расскажет. Зря, конечно. Он не рассказывает. Этого стоило ожидать, Клод ведь ужасно скрытный.       В школе всё ещё хуже. Меня тяготит большое количество подростков на квадратный метр. И хотя сам я один из них, я почему-то недолюбливаю именно этот возраст. Уроки невыносимо длинны, часть из них так уныла, что я едва сдерживаю зевоту. Возможно, я, правда, тупой и не способен ни к одному из предметов. Кое-что почти интересное происходит сразу после четвёртого урока. Я больше не вижу ни школы, ни учителей, ни одноклассников, вообще никого. Вокруг темно, хоть глаз выколи. Но судя по запаху, я где-то в лесу. Шуршание листвы за спиной, заставляет замереть от страха, а потом я вижу его — человека, а точнее тварь, убившую меня, убивавшую меня каждую ночь. «Всё было не так», — проносится в голове прежде, чем фантомные руки, отрывают мне голову, ломая шейные позвонки. Моя голова лежит рядом с телом, она смотрит, как то постепенно оседает. Боже, ну и тошнотворное же зрелище.       Сцена со смертью кажется такой реальной, что я почти валюсь на пол. Перед глазами темнота, а в ушах ухает сердце, оно стучит так быстро и надрывно, что мне кажется, что я задохнусь, оглушённый своим собственным сердцебиением.       Медсестра у нас что надо. Её сиськи третьего размера халат обтягивает так плотно, что, кажется, пуговица, удерживающая грудь, вот-вот оторвётся. Я смотрю на неё словно завороженный, когда та приближается ко мне. Наклонившись ко мне, медсестра надевает на меня напульсник и нажимает кнопку. Тот тут же затягивает запястье и начинает пищать. Тем временем женщина сидит за своим столом и крутит в руках ручку, смотря куда-то во двор.       — Кажется уже всё, — говорю я. Она, будто очнувшись, снимает напульсник.       — Давление нормальное, — сообщает женщина так, будто разочарована. — Только сердцебиение слишком частое. Ты страдаешь от тахикардии?       — Вы мне скажите.       — Я не могу ставить диагнозы, — говорит она сухо. — Но лучше бы тебе сходить к неврологу. Скорее всего, дело в сосудах.       — Мг.       — Твои родители… — Он замолкает, просматривая мою карту. На месте отца и матери стоят прочерки.       — Сдохли, — говорю я. Женщина поджимает губы, видимо считая меня одним из тех нарочито грубых подростков-максималистов, с которыми и разговорить нечего. Что ж, в этом она абсолютно права.       Медсестра что-то пишет в амбулаторной карте, когда в медпункт входит Клод. Эта шлюха как-то сразу преображается: исчезает морщинка между бровей, а губы сами собой растягиваются в тупой соблазнительной улыбкой. Обломись! Тебе тут ничего не светит. Фаустус смотрит на меня. От этого взгляда хочется отвернуться, слишком уж он внимательный.       — Вы, должно быть, отец Алоиса? — спрашивает женщина, вставая и одёргивая халат.       — Опекун, — коротко говорит Клод. — А вы?       — Джейн Томпсон.       В её голосе столько сахара и игривости, что можно подавиться.       — Алоис потерял сознание…       Пока она лепечет о том, как бедный я грохнулся в обморок, а она тут героически пыталась спасти мою никчёмную жизнь, я успеваю встать и натянуть пиджак, до этого лежащий в ногах кушетки. Клод молчит, слушая её и смотря на меня.       — Ну, мы пойдём, — говорю я, обрывая этот бред сивой кобылы.       — Ему может стать хуже…— говорит Джейн, чувствуя, наконец, кто здесь главный. А кто так: пёс на поводочке. Мой пёс короткой улыбается и жмёт ей руку.       — Спасибо, миссис Томпсон, что позаботились об Алоисе. Но дальше мы сами.       — Я мисс… — запоздало говорит она.       Когда я сажусь в машину, Клод молчит, даже не пытаясь у меня что-нибудь спросить.       — В клинику? — спрашивает он.       — Да я уже в норме.       Горло всё ещё сжимают фантомные руки, и я неосознанно тру шею, пытаясь, избавиться от дурацких ощущений. Когда Фаустус касается меня, я вздрагиваю. Наверно у меня на лице всё написано, потому что Клод опускает руку и больше не пытается ободрить меня.       — Ты что-то вспомнил? — спрашивает он напрямую. А мне и сказать нечего. Пусть я и буду откровенен, что он сможет мне ответить на обвинения? Извини?       — Сейчас ты меня тоже хочешь убить?       Тупой вопрос. Он туп своей очевидной наивностью. Всё равно, что спрашивать человека, любит ли он тебя. Словно приставляешь дуло к виску. И тут то же самое. Что он может ответить? Нет? Он в любом случае ответит это «нет», даже если собирается. А мне что станет легче от его «нет»? Худшее, что он может сделать — это поцеловать меня сейчас. Тогда я точно могу выбирать себе место под могилу. Но Клод не целует и не говорит «нет».       — Я вспомнил не так давно. Помнишь, ты спрашивал, кто назвал меня таким убогим именем?       — Я? — он кивает.       — С фантазией у меня полный порядок, — он усмехается. — Значит, ты больше не заключал контрактов?       — Нет, — он качает головой.       — И что теперь?       — Можем поехать домой, — предлагает Клод.       — Просто так? Не выяснив всего? — он морщится, словно мои слова вызывают у него зубную боль.       — Правда, в том, что я, скорее всего, убил тебя ещё раз, если бы ты не заключил новый контракт.       Хотел честности? Получай! Смотри только не подавись ею.       — Ты должен знать разницу между нашими видами, — будто извиняясь, говорит Клод. — Люди испытывают любовь, как они её называют, только потому, что природа подталкивает их к размножению. Это один из базовых инстинктов.       — Чего бы я точно не хотел, так это заводить с тобой мелких ублюдков! — в голосе слышны слёзы, но всё сказанное им злит меня неимоверно.       — Мой вид, — продолжает он бесстрастно, — одержим другим базовым инстинктом.       — И что это за инстинкт?       — Голод.       Он заботливо вытирает мои глаза, словно и не говорит при этом всей этой каннибальской чуши.       — Это тот же ритуальный танец, но не брачный. Это наслаждение агонией жертвы, которая неизменно погибнет. Высшее из наслаждений, — Фаустус словно наркоман прижимается к моей шее и вдыхает, — это чувствовать, что тот, кто станет моей пищей, боится и любит меня.       — Ёбанный ты психопат.       Больше у меня нет никаких слов для него.       — Видишь ли, пауки довольно часто становятся каннибалами, поэтому у высших существ вроде меня есть ритуал партнёрства.       — Так это защита от вашей прожорливости?       — Не так и часто мы едим, но почти всегда хотим поглотить то, к чему привязаны. Понимаешь?       Понимаю ли я? О да, я охренеть как понимаю! Я так понимаю, что у меня буквально крышу рвёт от осознания и понимания того пиздеца, который свалился на меня. А ещё у меня нехилый стояк на это чудовищное признание. Я наверно болен, раз мысль о поедании собственной тушки воспринял с таким энтузиазмом.       Знаете, трахаться в машине не круто! Совсем неудобно, руль этот дурацкий в жопу впивается и нихуя нормально на член сесть не получается. Но, если вам очень хочется, а мне очень хотелось, то и так сойдёт. Но мой вам совет: лучше сосите! Оно как-то сподручнее что ли, для машины конечно. А долбиться вне дома — это так развлекуха для фетишистов.       И да, я ведь так и не сказал про то, как мне спится после всего, что я узнал. Могу вас заверить, ПТСР лечится. Лечится таким огромным хером! Да, вот именно так, как вы думаете. Хотя возможно, дело вовсе не в сексе.