Выбор Коин

POV Китнисс Эвердин — Черт, Китнисс, не надо с такой ненавистью на меня смотреть, — говорит мне Хеймитч, — прибереги свою ярость для Капитолия и для Сноу! Ментор совершенно прав. С того момента, как мне показали ещё неостывшее тело Пита, когда я увидела, что на нём живого места нет, после того, как я завыла на весь Тринадцатый, да так, что лица Гейла и Хеймитча стали белыми как мел, я хочу только одного — убить Сноу, выцарапать ему глаза, изрубить мечом, топором, порезать на кусочки, а чтобы эта гадина не выла от боли, я вырежу ему язык, а потом, когда он испытает такую же боль, как несчастный Пит, оболью Сноу бензином и подожгу. И убью его внучку, сама, плевать, что она ещё ребенок, так дико я ненавижу всех Сноу. Месть «Сойки-пересмешницы» будет страшной. Ненавижу!!! Гейл ещё пытается меня успокоить, но всё напрасно. — Китнисс, мы снижаемся, — говорит Плутарх Хевенсби, именно этот человек поддержал меня в самый страшный момент: когда я узнала, что Пит только что умер. Единственные жители Капитолия, на которых моя ненависть не распространяется, это Плутарх и телевизионщики во главе с Крессидой, которые сейчас рядом и изо всех сил стараются меня поддержать. Мы выходим: это площадь перед дворцом правосудия дистрикта 11. Я смотрю перед собой: пусто, замечаю только несколько трупов миротворцев, и в груди у меня возникает жуткая боль; я вижу сцену и вспоминаю, что я стояла на ней во время Тура, и рядом стоял Пит. Больно так, что у меня слёзы выступают из глаз, Гейл это видит и нежно берет меня за плечо: — Китнисс, тебе плохо? И я зло отвечаю другу: — Да, Гейл, мне очень плохо. Ко мне подходит мужчина лет тридцати с темной кожей, насколько я знаю, у большинства жителей дистрикта 11 такая же обожженная солнцем кожа. Он здоровается со мной: — Здравствуй, Китнисс, я командующий силами повстанцев дистрикта, меня зовут Чоппер (по англ. Chopper — коса, нож), пойдемте внутрь. Мы входим во дворец правосудия, и я вижу жуткий разгром: всё перевернуто вверх дном, ни единого целого предмета, всё исколото, порвано, подожжено. Дворец производит неизгладимое впечатление, и в моем сердце рождается удовлетворение: огонь «Сойки-пересмешницы» ворвался и сюда. Но это только начало, моя главная цель — Капитолий. Мы находим одно-единственное помещение, где уцелел один диван и два стула, и садимся. Чоппер говорит: — Другого места, чтобы сесть, здесь нет, повстанцы по моему приказу всё уничтожили: дворец правосудия — символ власти Капитолия, и после того, как вы уедете, мы тут все уничтожим, а само здание будет взорвано. Место, где проводилась Жатва проклятых Голодных игр, должно быть уничтожено. — У вас очень боевой настрой, — говорит седовласый генерал из дистрикта 13. Он к нам присоединился два часа назад, сразу после похорон Пита и Энни Кресты. Его зовут Картер, ему почти восемьдесят лет, но, в отличии от капитолийских старцев, лица которых «омолаживали» по много раз с помощью скальпеля — врачебного очень острого ножа, его кожа сморщена, он выглядит старым, но глаза у Картера живые, прямо как у молодого солдата. — Вы даже не представляете насколько, — с железной уверенностью отвечает Чоппер. Мне же он кажется знакомым, и я говорю: — А я не могла видеть вас раньше? Ваше лицо мне знакомо. — Не думал, что ты меня запомнишь, — улыбнувшись, и улыбка у него выходит очень печальной, отвечает Чоппер. — В прошлом году я стоял на этой площади рядом со своим отцом. Мой отец первым выкинул руку с тремя пальцами, и его убили, Китнисс, а я потом четыре месяца сидел в тюрьме. И я всё понимаю: Чоппер — сын того самого старика, которого убили на моих глазах за то, что он первым показал жест тремя пальцами. По моему лицу текут слёзы — я оплакиваю его потерю. Хоть я ещё девчонка, но уже знаю, что такое потерять отца. Протягиваю Чопперу руку: — Я все видела сама и никогда не смогу этого забыть, — и Чоппер крепко сжимает мою руку. Я понимаю его, и он понимает меня. Мы знаем, за что сражаемся. И тут я слышу спор Плутарха и Хеймитча, они стоят в сторонке, вполголоса что-то обсуждают, но в запальчивости говорят так громко, что я их слышу: — Ну сам подумай, она только что похоронила Пита, ей лошадиную дозу успокоительного вкололи, в любой момент она может потерять сознание, а ты хочешь снимать ее в промо. Плутарх возражает: — Я знаю, что Китнисс никакая, но кто-то должен призвать к единству все дистрикты! Вся страна взорвалась, ты же знаешь, восстали первый и второй дистрикты, Финник в коме после смерти Кресты… Может, ты выступишь, всё-таки Победитель Квартальной бойни… — Ну, давай… И тут меня охватывает ярость: они, что, думают, что я — никто? — Я выступлю! — говорю, вскакиваю на ноги, и всё вокруг плывёт… *** Очнулась и вижу: я лежу на том самом диване, а надо мной висят склонившиеся тревожные лица Плутарха, Гейла и Хеймитча, последний говорит мне: — Ну, ты как, Китнисс? — Голова болит, — я чувствую сильную слабость, но, вообще, мне лучше. Плутарх говорит Гейлу: — Не отходи от нее ни на шаг, нам надо просто снять живую «Сойку-Пересмешницу», чтобы люди ее увидели, и этого будет достаточно, — и говорит мне: — Китнисс, послушай, мы сейчас выйдем на сцену, Эбернети скажет речь, потом лидер повстанцев, Чоппер, скажет пару слов, ты просто стой рядом, резких движений не делай, Гейл будет сзади — на случай, если тебе станет плохо. Поняла? — Да. Я поднимаюсь на ноги: меня немного шатает, и обед из тринадцатого просится наружу, но, в целом, я в норме, не то, что три часа назад, когда хоронили Пита. Я чуть не прыгнула в могилу прямо за ним, хорошо, что Гейл вовремя успел меня схватить. Выходим на сцену. Меня по-прежнему шатает, Гейл крепко меня держит, и я замечаю, что лицо у Хоторна зеленое. Гейлу так же хреново, как и мне. Площадь по-прежнему почти пуста, ничего общего с тем, что было во время моего Тура, нет и в помине: людей не больше тридцати человек, и они пришли сюда добровольно, никто их не сгонял. Они стоят: кто поодиночке, кто группками, никто не лезет вперед поближе к сцене, просто молча стоят и все смотрят. На меня. — Жители дистрикта 11, — громко говорит Хеймитч без всякого микрофона, получается у него отлично: голос сильный и громкий, я никогда не видела, чтобы Хеймитч говорил речь: да у него талант, я бы и не подумала! — Я — Хеймитч Эбернети, Победитель второй Квартальной бойни, может, кто ещё помнит, как я им стал? Мне было пятнадцать и у меня был нож, которым я убил пятерых, но и сам чуть не погиб, мне помогла девчонка из моего дистрикта. Ее звали Мейсили Доннер, она потом погибла от укуса птиц-переродков, которых каждый год выращивает Капитолий. Можно даже сказать, что я украл победу у дистрикта одиннадцать: меня смертельно ранила топором девчонка родом из этих мест, выпустила мне кишки, я от нее еле ноги унёс, а сам оставил ее без правого глаза. Меня спасло силовое поле, которое я ранее нашёл на краю Арены, специально нашёл, и привел эту девчонку с топором к полю. Сил убить меня у нее уже не оставалось, и она метнула топор. Я пригнул голову и отрубился, а топор отрикошетил от поля и проломил ей голову, когда возвращался назад. Вот так я стал победителем Голодных игр. Люди, как думаете: скольких ещё надо убить, чтобы каждый год не рождались такие рассказы? Собравшиеся на площади люди возбуждено зашумели — слова Эбернети их поразили. И Хеймитч продолжил: — Люди дистрикта одиннадцать, вы видите эту девочку: Китнисс Эвердин, она бросила Капитолию вызов, даже не поняв этого, стала Победительницей и вытащила с Арены парня, его звали Пит Мелларк. А звали, потому, что Капитолий его убил. Я был проклятым ментором четверть века, но ещё никогда я не испытывал такой безнадёги после смерти моего трибута, а их у меня было сорок восемь, двадцать четыре мальчика и двадцать четыре девочки. Их всех забрали Голодные игры, выжила только она одна. Но ещё никогда, люди, мне не было так плохо: Пит Мелларк был таким светлым и сильным мальчишкой. Люди! В сравнении с ним, я —ничто, но он мертв, и я, старый пьяница, стою перед вами. Слова Хеймитча прерывают шум и крики: — Но Китнисс жива! И мы живы!!! — Смерть Сноу! — На Капитолий! А какая-то девушка, не старше меня самой, стоявшая шагах в тридцати от сцены, похожая на прачку, подняла в верх правую руку, сжав пальцы в кулак, и звонко выкрикнула, что ее все услышали: — Пусть они заплатят за смерть Пита Мелларка! И тут я решаюсь, как тогда, в одиннадцатом, во время Тура, но сначала я негромко прошу Гейла: — Гейл, отпусти меня, я выйду и скажу им…. Но Гейл не отпускает меня, боится: — Кискисс, не надо! Я говорю спонтанно, мне есть что им сказать, и они должны это услышать. — Тогда иди вместе со мной. Гейл, держи меня крепко! Гейл молчит, он всё понимает без слов, мы всегда с напарником понимали друг друга и так, да и тут слова ни к чему. Я делаю шаг вперёд, Гейл делает шаг вслед за мной и крепко держит за плечи. Даже на мгновение Гейл не отпустит меня, и это придает сил. Я подхожу ближе к краю сцены, чтобы меня все видели, замечаю взгляд Хеймитча, он испуганный, а ещё по щеке ментора течёт одинокая слеза, я ещё никогда не видела, чтобы он плакал. — Хоторн, ты чё? — говорит Гейлу ментор, а отвечаю ему я: — Хеймитч, не бойся, я не оступлюсь. Мне надо им сказать. Мне НАДО, — я поворачиваю голову к собравшимся и начинаю говорить: — Я обращаюсь ко всем, кто меня слышит. В Капитолии, дистриктах, везде. Президент Сноу убил Пита для того, чтобы сделать мне больно. Чтобы я страдала. Чтобы сломать меня. Но боль, которую чувствую сейчас я, ничто! Пита пытали в Капитолии так, что и я и подумать не могла. Я видела, как переродки на Арене рвут на части парня из второго дистрикта. Его звали Катон. Я слышала, как кричал он от боли. Я ненавидела его за то, что он чуть не отнял у меня Пита. Но и он не заслужил такой смерти. И тогда я взяла лук и убила его… Слёзы душат меня. Голос срывается, каждое слово даётся мне с трудом, в груди я чувствую сильную боль, если бы не Гейл, который нежно, но мертвой хваткой, меня держит, я бы давно упала. — Я хочу, чтобы президент Сноу познал ту боль, которая сейчас разрывает мою грудь! Люди, услышьте меня!!! Что-то внутри меня дает мне силы, я отчаянно желаю, чтобы меня услышали. Всё, что я должна сказать. Из последних сил, уже не говорю, а кричу, и я знаю, что меня услышат: — Люди! Нельзя прощать Капитолий! Я призываю вас к этому. Капитолия не должно быть!!! Не забывайте ничего, люди!!! Мне трудно дышать, мои силы на исходе, и я слышу негромкий, но яростный голос Хеймитча: — Хватит Китнисс, ты убьешь себя, довольно! Хоторн, уведи ее немедленно!!! И Гейл берет меня на руки и уносит со сцены. Вовремя. Я слышу сзади меня крики, какие-то выстрелы в воздух, грохот, и я знаю — меня услышали!!! *** Благодаря Хеймитчу и Гейлу я не умерла, хотя от боли в груди мне трудно дышать даже сейчас. Я сижу в планолёте и двое врачей следят за мной. Чтобы я коньки не отбросила. Сидеть мне разрешили, но выходить пока нельзя. Напротив меня сидит Гейл, вид у друга неважнецкий: лицо серое, под глазами черные круги, а сами глаза красные, как будто наполнены кровью. Гейл боится за меня, и мне не хочется его расстраивать, он ведь тоже не железный, ведь кто у меня остался после смерти Пита, кто мне дорог? Гейл и Прим. — Кискисс, ну зачем ты начала говорить? Случится что-то с тобой — я же себе не прощу! — Гейл, я больше не буду! — изо всех всех сил делаю вид, что всё отлично. Вру, конечно: ой, буду!!! — Конечно не будешь, Плутарх сказал, что это — настоящая бомба, и что Капитолию теперь конец. За слёзы «Сойки-пересмешницы» народ будет долго и жестоко мстить, и теперь его ничто не остановит. Промо больше не нужны. Так что — сиди и не дёргайся. — Я и не дергаюсь. — Теперь всё на твоей стороне, Китнисс. В дистрикте одиннадцать, как стало известно, что Сноу убил Пита, народ совсем рассвирепел. И все дистрикты, Китнисс, объединяются против Капитолия. — Капитолий должен быть разрушен, Гейл! — Золотые слова, Китнисс! — говорит входящий в планолёт Хеймитч, за его спиной Плутарх и генерал из тринадцатого, Картер. Последний внимательно смотрит мне в лицо и спрашивает: — Ты как себя чувствуешь, солдат Эвердин? — Да так, уже лучше, — отвечаю, а он качает головой и берет мою руку в свою. Ладонь у старика огромная, как у медведя. Он, вообще, хоть и старый, но крепкий, как каменная глыба. — Ты теперь не просто Символ восстания, ты — самая большая ценность, которая у нас есть. Не то главное, что тебе семнадцать лет, а то, что тысячи людей поверили тебе, не дистрикту 13, не президенту Коин, а «Сойке-пересмешнице» — вестнику перемен. Сноу это знал, хотел сделать больно не просто тебе одной, твою боль сейчас чувствуют тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч. Но президент Сноу жестоко ошибся, причинив тебе мучительнейшую боль, отвечать за это зло будут все жители Капитолия, а сам Сноу вообще пожалеет, что родился на свет. Капитолий бросил всем нам вызов, так пусть он захлебнется кровью. — Вы — первый человек из тринадцатого, кто нормальный, живой… — я немного изумлена, что этот старик так мало похож на лидера тринадцатого, бессердечную женщину по имени Коин. Генерал Картер смеется, и все подхватывают, у нас, вообще, в планолёте очень дружная компания собралась. Плутарх садится напротив меня и говорит Картеру: — Да она же привыкла в тому, что люди тринадцатого серые, безликие, и в вас нет почти ничего человеческого, а тут такой взрыв эмоций. Даже я в растерянности. Но боль ничуть меня не отпустила. Старый генерал отвечает Плутарху: — Просто, мистер Хевенсби, я теперь в долгу перед этим погибшим мальчиком, Питом. У меня сердце заходится болью, и слёзы непрошено текут из глаз, я вижу, что старику больно глядеть на это, он бережно держит мою руку и говорит: — Я видел тебя на похоронах Пита, знаешь, Китнисс, я — солдат, мне не раз довелось в жизни хоронить моих товарищей по оружию, но когда я смотрел, как ты убивалась по этому мальчику… В моем сердце поселился гнев, который не дает мне покоя. Пока я жестоко не отомщу Кориолану Сноу лично, я не могу спокойно умереть. А кроме того, я в долгу у Пита Мелларка! — говорит старик. Я удивлена и спрашиваю его: — Почему? — Я давно не в строю. До последнего времени, в тринадцатом закон: когда на нас совершается нападение в строй возвращаются ветераны — такие, как я. Я ушёл на покой восемь лет назад, иногда меня приглашали на военный совет, но года три назад я решил, что: всё, хватит, Мэйджор Картер, теперь мой воинский долг — исполнять всё, что говорят врачи. Когда объявили боевую тревогу, я исполнил приказ срочно покинуть мою комнату, но я пошёл к своим старым товарищам, мы говорили, больше полчаса прошло, я спустился в убежище одним из последних. Молчавший до того Боггс отвечает Картеру: — Эти полчаса могли стоить вам жизни, сэр, бомбардировка началась через тридцать четыре минуты после предупреждения Пита. Тысячи жизней были спасены благодаря ему. Даже никто не был ранен. — Совершенно верно, молодой человек, — отвечает Боггсу Картер. — И теперь я, как офицер, обязан отплатить Сноу за смерть Пита Мелларка. Иначе я потеряю честь. И теперь, когда я снова в строю, я не собираюсь сидеть сложа руки. — Зная вас, сэр, смею предположить, когда Кориолану Сноу станет известно, что он приобрел в вашем лице личного врага, ретивости у него заметно поубавиться. — Это точно, — грозно сдвинув брови басит старик. — Да и Китнисс в моем лице нашла вернейшего сторонника. Я действую неосознанно, ведь я его совершенно не знаю, но я уверена, что поступая так, не ошибусь: — Знаете, я не возражаю, чтобы вы были моим другом. У меня вообще всегда было мало друзей: Мадж, дочка нашего мэра, погибла, Пита убил Сноу, лишь Гейл у меня остался. Даже Финник лежит в коме. — Мейджор Картер также никогда не мог похвастаться, что у него полно друзей, тяжелый я человек, — говорит старый воин, и я не пойму — серьезно он говорит или шутит. — Ну, Гейл если что подтвердит, я, в общем, тоже не подарок. Гейл смеется: — Сэр, она говорит правду, Китнисс умеет в совершенстве охотиться на дичь, убивать врагов или призывать людей к восстанию, но дружбу Китнисс заслужить всегда было очень тяжело. — Тем более, если «Сойка-пересмешница» предлагает мне свою дружбу, как я могу это игнорировать?! — подмигивает мне Картер, и я чувствую, что общение с ним притупляет мою боль. Планолет взлетает, но по-прежнему разговор продолжается, все стремятся поддержать меня, чем-то помочь мне или просто послушать то, что я говорю. Очень внимательно. Мы все обсуждаем текущее положение дел, Плутарх хвалит меня, за то, что я сказала со сцены, говорит, что теперь люди в дистриктах не просто меня поддержат и возьмут в руки оружие, народ теперь рассвирепеет, и мы скоро пойдём на Капитолий. Хеймитч начинает спорить: — Ну, на фига вы ее опять подставили, дайте Китнисс в себя прийти! На что я возражаю: — Некогда, времени нет!!! Гейл видит, что я оживленно разговариваю, спорю и даже смеюсь, а не реву или бесцельно смотрю перед собой, как было, когда мы летели в одиннадцатый, и с облегчением поднимается, идет к иллюминатору: пусть Гейл отдохнет и немного отвлечётся, ведь смерть Пита ударила по Гейлу также сильно, как по мне. Я это чувствую. Плутарх рассказывает о том, как на людей в дистриктах повлияли мои призывы взять в руки оружие и сражаться, Боггс говорит, что до вчерашнего дня действовал запрет на снабжение повстанцев тяжелым вооружением дистрикта тринадцать и помощь оказывалась весьма скудно, и что Чоппер, вождь мятежников из одиннадцатого говорил, что его люди понесли из-за этого тяжелейшие потери и доверие к тринадцатому в одиннадцатом пошатнулось. Я не выдерживаю и говорю гневно: — Пита Мелларка прилюдно обвиняли в предательстве, а это разве не предательство? Не оказывать помощь тем, кто восстал против Капитолия? — Слово «Сойки-пересмешницы» дорогого стоит. Боггс, скажи кто голосовал за запрет? Кроме Коин? — сурово спрашивает генерал Картер. Боггс называет имена, мне они не известны, но я их запоминаю. — Боггс! Сэм Вуд ввел меня в состав военного совета дистрикта, сейчас я хочу услышать твое согласие, что в совет сразу по возвращению надо ввести Китнисс Эвердин и Хеймитча Эбернети, а также, Плутарх, тебя. От людей двенадцатого дистрикта и от ячейки повстанцев Капитолия совет должен представлять как можно больше мнений! — говорит Картер тоном, не терпящим возражений: он похож на огромного матерого медведя, и боль «Сойки» сделала этого медведя очень недобрым. — Я — за, — кратко отвечает Боггс. Я и не сомневалась, что он так скажет, он показал, что он на моей стороне ещё в дистрикта восемь. — Спасибо за доверие, — кратко говорит Хеймитч. — Но, я — гражданское лицо? — возражает Плутарх. — Альма Коин — тоже гражданское лицо, и последствия налицо, — отрезает генерал Картер и обращается ко мне: — Китнисс, тебя сегодня введут в совет дистрикта, но будет правильно, если ты двое суток отдохнешь, и завтра вы с Гейлом пойдете на охоту, — говорит мне Картер. Странно было бы, если бы я возражала. После чего Картер говорит Гейлу: — Солдат Хоторн, тебе поручается защищать и охранять нашу драгоценную «Сойку». Вернетесь тогда, когда сами сочтёте нужным. Гейл отвечает, не поворачивая головы. Что-то очень заинтересовало Гейла в том, что он видит за окном: — Да, сэр! Мне становится интересно — сколько вообще ветеранов в тринадцатом, я задаю вопрос, и Картер объясняет: — Всего триста пятнадцать старше 75-ти, но высших офицеров, которые теперь вошли в совет, трое: я, генерал Сэм Вуд и Ричард Гарленд, он самый старший среди нас, ему 87 лет. Он очень жесткий человек, раньше отвечал за наш атомный реактор и за атомное оружие. Но, Китнисс, уверен, ты с ним быстро найдешь общий язык, его все считали сумасшедшим, когда ему было 25 его все иначе как «ненормальный» не называли, но прошло время, и именно он и Айвори Коин не дали Сноу уничтожить тринадцатый. — Айвори Коин — кто это? — удивляюсь я. — Муж Альмы. Он был ученый, биолог, беженец из пятого дистрикта. Когда Сноу применил против нас биологическое оружие от эпидемии умерло ¼ взрослых жителей и 4/5 детей, включая моего сына, Макса. Айвори работал над вакциной и заразился сам, но благодаря ему эпидемию удалось остановить и, опять-таки, во многом благодаря «безумцу» Гарленду. Очень любопытно: что я ещё не знаю о тринадцатом, внезапно я слышу крик Гейла: — Посмотрите сюда! Планолёты Капитолия бомбили одиннадцатый! — орет Гейл. Я подскакиваю от неожиданности, Боггс хватается за кобуру с пистолетом, Хеймитч бросается на крик Гейла и моментально достает нож, Плутарх бледнеет, как полотно, но вскакивает моментально, генерал Картер невероятно быстро закрывает меня собой со стороны, откуда кричал Гейл, всё происходит в доли секунды. Мы все подходим к иллюминатору, Хеймитч уже хочет сказать Гейлу «пару ласковых» за поднятую тревогу, но мы все видим, что так взволновало Гейла. У меня язык немеет и сердце леденеет в груди: такое ощущение, что я возвратилась на руины дистрикта двенадцать. Внизу под нами лежит кукурузное поле, но огонь сожрал буквально всё, теперь здесь не скоро что-то вырастет, это понимаю даже я, хоть в возделывании кукурузы не смыслю ровным счетом ничего. Поле огромное, размером с добрую половину дистрикта 12, чуть вдали лежит уничтоженная деревня и, что самое жуткое, большая фруктовая роща, сотня или около того, деревьев. Все они сожжены, обуглены, превращены в пепел. Ничего, что может быть годно в пищу, здесь больше нет: это мертвая земля на долгие годы. Именно поэтому это страшно: весь Панем кормится плодами, которые выращивают жители одиннадцатого. Нет плодов — людям будет нечего есть, и начнется массовый голод. Планолёт летит быстро, но сожженной земли так много, что конца ей не видно: плохо, плохо, очень плохо! Мою догадку понимают все и лица из бледнеют именно потому, что все понимают ту истину, которая открылась и мне — стране грозит Голод! Слышу голос Гейла, он гневный, поэтому резкий и звучит почти как выстрел: — Это капитолийские планолёты?! Внезапно Гейлу отвечает именно Хеймитч: — Нет, парень, все сожгли сами повстанцы. Чоппер говорил об этом на совещании, ты был с Китнисс, поэтому не знаешь. — Почему? — мой голос дрожит от ярости, я очень зла сейчас. — Потому, что у повстанцев слишком мало оружия, тринадцатый почти не помогает им, — говорит Хеймитч: сказал, как отрезал. — Черт возьми, а в тринадцатом, что тут творится, ничего не известно, совет не знает, — говорит Боггс. Лицо его серо-зеленое. — Полковник, это преступная некомпетентность, кому-то за нее придется ответить головой, — говорит генерал Картер, как и в моем голосе, в его звучит ярость. — Я уже сказал это Чопперу, когда он обвинил правительство тринадцатого в предательстве повстанцев в дистриктах. — Он так и сказал «предательство»? — спрашиваю я, и опять мой голос дрожит от гнева: по чьей то безголовости тысячи детей умрут в дистриктах от голода! — Да, именно так и сказал, и я с ним согласен, — негромко отвечает мне генерал. Затем ко мне обращается Плутарх: — Китнисс, это называется «тактика выжженной земли», она применяется в крайних, безнадежных случаях, если бы тринадцатый был уничтожен Капитолием, только ее и могли применять повстанцы, голод тоже может быть оружием! — говорит Плутарх и говорит Крессиде: — Снимайте быстрее, у нас будут доказательства того, к чему привела нерешительность правительства тринадцатого. Кастор подходит к иллюминатору и снимает весь этот ужас: уничтожено всё на десятки миль вокруг, это действительно «выжженная земля». — Кто-то должен за это ответить в тринадцатом дистрикте! — громко говорю я. — «Сойка-пересмешница» сильно злится, — говорит мне Гейл, но на уловку друга я не ведусь: перевести всё в шутку не получится! — Да, я очень зла! — бросаю я Гейлу. Он только качает головой. — А я, наверное, добрый… — Вот поэтому ветераны и будут требовать включить Китнисс, ее ментора и Хевенсби в состав совета, дела-то катастрофичнее, чем думают у нас, — мрачно говорит Картер. — Я и другие ветераны, мы старались быть в курсе того, что происходит в дистриктах, но не вмешивались в действия президента Коин. В дистрикте 13 порядок соблюдается неукоснительно всеми, но вот к чему привела «осторожная политика» Коин. То, что правительство откровенно не желает делиться с ними оружием и, главное: послать им на подмогу наши планолёты, ракеты и наших солдат. Ещё чуть-чуть и повстанцы будут думать, что тринадцатый дистрикт сначала разжёг огонь сопротивления, а потом предал их, что тринадцатый стравливает Капитолий и дистрикты, чтобы потом захватить власть в наполовину уничтоженной, мертвой стране. — Пит предупреждал об этом, — кричу я, повстанцы проиграют, Капитолий проиграет, выиграет Ко н и будет править на таком же пепелище, в который превратили мой дом! — Только править будет не Сноу, он смертельно болен. Яд, о котором говорил Финник, убивает его, и скоро он будет мертв. Но править будет и не Коин ― по приказу Сноу на нее напал убийца, у которого в руке была зажата ампула, и он бросил ее в президента Коин быстрее, чем я его ударил. Ампула имела острый конец, которым Коин была порезана. И теперь Альма Коин смертельно заражена ядом. Они умрут оба ― Коин и Сноу, месяц-полтора, не больше, — говорит Боггс. Я выпадаю в осадок и теряю дар речи: рассказ Боггса меня поражает ― если Коин скоро умрёт, ей незачем идти по трупам к власти, я, что, ошибалась на ее счёт? Безумно неприятно, мне сейчас очень трудно это переварить. — Плутарх, съемка завершена, Кастор снял крупный и дальний планы, — говорит Плутарху и всем нам, белая, как мертвец, Крессида, ее лицо жутко испуганое, а голос немного дрожит. — Иллюминатор не мешает съемке? — задает вопрос Плутарх. — Ничуть, всё отлично снято, — отвечает ему Мессала. Он тоже очень бледен. — Надо иметь это в виду: съемку можно вести и с воздуха, — больше себе под нос, в задумчивости, говорит Плутарх, который тоже побледнел. Неутешительный скорбный итог подводит в характерной для него манере, Хеймитч: — Вообще-то, мы в полной заднице! И я не могу с ним не согласиться!