What's the buzz

Иуде порой хочется стать одним из тех прокажённых, бездомных, слепых, которые кидаются Иисусу под ноги в каждом переулке, только и успевай перешагивать. Никому из них Иисус не отказывает в своём благословении, каждого коснётся, поцелует в лоб, найдёт слова утешения, пусть даже сам уже нетвёрдо стоит на ногах. Иуда здоров, не считая больного кровоточащего сердца; ему не нужно исцеление, и посему он стоит в конце длинной очереди тех, кого Иисус одарит своим вниманием, и когда приходит его черёд, ему не достаётся даже вымученной улыбки, даже хлопка по спине, как Саймону, который идёт прямо перед ним. Иуда бесится, кидается на стены, влезает на самый верх по вбитым в мрамор скобам, болтается там, злой и пьяный своей ревностью, и наблюдает, как внизу копошится толпа страждущих, окружающая Иисуса на каждом шагу. Когда-то всё было не так. Когда-то их было — пусть не двое, пусть двенадцать, но всё же не пара сотен, и Иисуса хватало на всех, и проповеди были короткими, а дни солнечными и долгими; Иуда заливает горькую ностальгию вином, когда отправляется в сенат. — Я был его правой рукой, — говорит он Ане; всё в комнате мутно-серое от лунного света, его голова лежит на чужой безволосой груди, мерно вздымающейся от ровного дыхания, Ана молчит, с тем же успехом он мог бы спать, но он не спит, он запоминает каждое слово — конечно, он знает, что Иуда правая рука бунтовщика и религиозного лидера Иисуса, иначе бы Иуда здесь не лежал, и его слова интересовали бы на одного человека в мире меньше, но то, что говорит Иуда, с планами Иисуса никак не связано, его слова — сплошная тоска по ушедшему и неслучившемуся. «Был»: прошедшее время. Они с Иисусом это не обсуждали, но они в последнее время не обсуждают совсем ничего. Всё понятно и без слов. Он возвращается к общему лагерю под утро, картина встречает привычная — все вповалку, Иисус — чуть поодаль, головой на коленях у Марии. Колени у неё в ссадинах, которые никак не сойдут после стольких лет грубого труда; Иуда трёт большим пальцем спрятанные под рукавами синяки на запястьях, ухмыляется себе под нос — не такие уж они с Марией и разные, все в этом мире продаются и покупаются, нужно только правильно угадать с ценой. Знать бы, чем она купила Иисуса, таким, чего нет у него самого — беззаветной преданностью, тихой покорностью, сладкими поцелуями? Может, ему тоже стоило научиться петь колыбельные? Может, дело в том, что Мария — далеко не последняя в очереди страждущих, но это не она идёт к Иисусу за благословением, а он к ней — за лаской и ободрением. Она ничего у Иисуса не берёт; Иуда бы забрал его всего без остатка и ревностно следил бы, чтобы никто не урвал ни кусочка, если бы только у него был такой шанс. Иисус, бескорыстная, чистая душа, такой оголтелой жадности не понимает; Иуда рассказал об этом Ане как-то раз и впервые, наверное, увидел, как узкие губы переломились в уголках, искажаясь кривой улыбкой. — Я не имею в виду, что запереть его где-то — хорошая идея, — он быстро поспешил исправиться: некоторым мыслям лучше оставаться в голове, оглашать их — неприличие, граничащее с преступлением, скажи кому-нибудь из апостолов, что кто-то жаждет посадить Иисуса в клетку, заимев его исключительно для своего развлечения, и наглеца порвут в клочки, наплевав на всё милосердие, которому учит их лидер. Иисус не для личного пользования, Иисус принадлежит всем сразу и потому никому в отдельности. — Это метафора. Фигура речи. Ана поцеловал его тогда, не давая договорить, Иуда трогает губы подушечками пальцев, гадает, казался ли он ему больным, шалым, нуждающимся в благословении в тот момент; Ана понимает его лучше, чем хотелось бы, лучше, чем Иисус когда-либо мог и пытался, и есть в это одновременно что-то страшное и очень грустное.