What's the buzz

tw: дабкон Оружие есть у всех последователей Иисуса — ножи и складные дубинки, шокеры и газовые баллончики, маленькие увесистые кастеты, способные раздробить челюсть при правильном ударе. Иисус не в восторге, насилие претит ему в любых своих проявлениях, при виде лезвий его корчит так, будто резать ими собираются его — но он понимает, что они живут в неидеальном мире, что есть патрули, которые забирают людей по одному, молча, и они никогда не возвращаются, а ещё есть другие банды, точнее, не «другие», ведь последователи Иисуса не банда и не секта, они семья, так говорит Иисус. Хорошо вооружённая многотысячная семья с лидером, за которого каждый готов умереть — и почему это так паникует правительство? Но оружие оружию рознь, думает Иуда, и не знает, куда смотреть — в глаза Симона, горящие даже не привычным пламенем фанатизма, а опасными безумными огоньками, теми, с которыми он кидается с колонны в толпу римских центурионов, чтобы вынырнуть потом из неё, как из моря, сплёвывая кровью из разбитого рта, или на его руки. — Иисус никогда этого не допустит, — выдавливает он — кадык дёргается, выдавая испуг. Симон подбрасывает пистолет у него перед лицом, ловит, крепко сжимает пластик рукояти; пистолет слегка поцарапан — Симон рассказал, что выбил его из руки центуриона и успел прихватить, когда убегал (один! ночью! на патрулируемую территорию! чем думает этот мальчишка?!), что патронов к нему нет, но не беда, их стащить будет проще, что это, в конце концов, только первый. Будет больше, сказал он, и голос его был непривычно тяжёлым; я знаю парней, которые знают парней, не только ты тут можешь быть добытчиком, Иуда, да ладно, Иуда, неужто ты не можешь оценить мой вклад хоть раз, хоть один грёбанный раз? — Иисус не видит всей картины, — отвечает Симон. — Его нужно будет убедить. Поговорить с ним, подготовить заранее к мысли — понимаешь? Иуда понимает не сразу и только через пару минут начинает бешено мотать головой. — Ты рехнулся, — сообщает он уверенно. Симон делает шаг ему навстречу, Иуда машинально в том же ритме отступает назад. Симон повторяет. — С чего ты взял, что я буду тебе помогать? Иногда ему интересно, слушает ли его вообще хоть кто-то в этом сборище малолетних олухов, потому что, видит боже, он только и твердит о том, что им нужно быть тише, чтобы избежать вооружённых конфликтов — и вот, пожалуйста. — Потому что ты меня любишь, — Симон сверкает, растягивает губы, в уголках глаз собираются морщинки. Он совсем близко теперь, между ними пара сантиметров, Иуда пятится ещё немного и упирается в стену. — Потому что этой улыбке нельзя отказать. Потому что... — тут он оказывается прямо под его носом, и ему приходится приподнять голову, чтобы смотреть в глаза, но чувство всё равно такое, словно это он сейчас нависает, и Иуда инстинктивно сползает немного по стене, скребя по кирпичной кладке заклёпками куртки. — ... когда мы окажемся лицом к лицу с армией Рима, ты сам захочешь, чтобы у тебя в руках оказалось что-то, помимо божественной любви. — Пошёл ты, — уточнить, куда, Иуда не успевает, потому что Симон наваливается на него всем своим весом. Симон маленький, уже в плечах и ниже ростом, но у него под майкой сплошные ремни мускулов, гладкие, твёрдые, он давит ими, давит массой, пока Иуде не приходится широко разинуть рот, чтобы глотнуть воздуха, ибо его резко стало не хватать. Он пытается отпихнуть Симона от себя — что за детские игры? — но тот ловит его руки и смеётся, и проводит пистолетом у Иуды перед самым носом. — Ты просто боишься неизвестного, — заявляет он, маленький радостный клоун, как ему удаётся заводить толпу не хуже Иисуса — загадка для Иуды. — Позволь мне познакомить тебя с Мистером Пушка поближе. Уверен, вы поладите. Иуда вырывается. Симон ловит его — хватает за загривок и вжимает в стену уже лицом, Иуда едва успевает повернуть голову, чтобы не разбить об камень нос, и вместо этого обдирает щёку. Симон пользуется моментом и накручивает ему на запястья что-то — Иуда полагает, что это симонов ремень, единственное, что не даёт джинсам свалиться с мальчишки, когда тот скачет с колонны на колонну, уходя от погони: ох уж эта мода на широкие тряпки. Он пытается его лягнуть, и за это Симон вцепляется в его затылок и прикладывает об стену ещё раз, не сильно, как раз достаточно, чтобы в ушах загудело и брызнули из-под век злые больные слёзы. — Не упрямься, — влажно, с придыханием шепчет Симон ему на ухо, это так интимно, что у Иуды волоски на шее встают дыбом. Грудь Симона прижимается к его спине, спутанными руками он чувствует молнию ширинки; Симон обнимает его за талию одной рукой, а второй подносит пистолет к губам Иуды. В нос бьёт резкий запах тёплого пластика, кисловатый — металла, едкий дымный — пороха. Дуло на ощупь не холодное, как он ожидал, оно нагрето руками Симона, теплом Симона, оно касается нижней губы с искренней нежностью и чуть оттягивает её вниз, обнажая зубы. Иуде хочется облизнуться, но он боится задеть игрушку Симона языком даже случайно. — Давай, один маленький поцелуй для твоего нового друга, я же не прошу о многом? Пластик оказывается горьким — Иуда не замечает, это комментирует Симон, когда потом сцеловывает призрак вкуса с его губ.