What's the buzz

Анна не знает, как Германику это удаётся, но в кабинет он врывается — вплывает, втанцовывает, — так, словно и не было этих девяти лет между, словно виделись они в последний раз не далее, чем вчера, и разговор можно продолжать с прерванного места — что тот и делает, бросаясь ловкими фразами про политику и религию, и их хитросплетения, пока лабиринт слов не становится абсурдно запутанным и не валится внутрь самого себя под звонкий смех императора. — Вы же рады меня видеть, господин первосвященник, — мурлычет Германик, усаживаясь на стол, слова его — не вопрос, констатация факта, в руках его — нож для бумаг, тонкий и острый, и он подцепляет подбородок Анны кончиком лезвия, поднимает его голову и смотрит, смотрит в глаза. Проходит совсем немного, и он уже лишается верхнего полотнища одежды. Пилат всегда хвалил римские наряды за доступность, непонятную целомудренным иудеям; Анна не думал, что выдастся шанс оценить, однако же ткани, висящие тяжёлыми складками, так и предлагают сунуть под них ладони. Император Рима сидит на моих коленях и ёрзает, как юнец, будто ему совсем невмоготу, думает Анна. Эта мысль настолько дикая, что совсем даже правильная. Он кусает Германика в шею, чертит узоры на его одеждах лезвием, снимая тряпку маленькими лоскутами, а потом по коже — её так просто не проймёшь, но остаётся сетка красноватых узоров, и Германик смазывает проступившее ладонью, а потом той же ладонью гладит Анну по щеке и целует его в лоб холодными губами. Есть в этом нечто богохульственное, этот жест — как благословение, а себя император почитает Богом на земле. Анне странно немного, что его моральные устои волнует исключительно это; но Германик — варвар, захватчик, на него не распространяются многие священные законы, и потом, то, что делает Анна, вполне можно считать милосердием. Германик засыпает на его руках сразу после, даже не изменив позу, только роняет тяжёлую, несуразно большую кудрявую голову ему на плечо. Анна не шевелится — сначала переводит дух, потом гоняет в сознании ленивые тягучие мысли, потом становится ясно, что император беспробудно спит, как пьяный, и будить его кажется недопустимым, так что Анна осторожно придвигает бумаги и продолжает работу прямо так, вытягивая шею, чтобы вглядеться в бумаги поверх чужой густой шапки волос. Он не отвечает на стук посыльных — они полагают, что первосвященник в кои-то веки изволил уйти домой, — посему официальные письма получает только утром, собрав их под дверью, где они ждут своего часа, и то встаёт лишь потому, что тело невыносимо затекло и всё в болезненных синяках в местах соприкосновения с костлявым римлянином. Они стоят друг друга — два едва обтянутых кожей скелета, два демона со странными желаниями, которые не утоляют друг друга, а только распаляют сильнее. Анна готов поверить, что, дав себе — и тому, что внутри, — волю, они могут спалить оба государства и задеть ещё пару соседних. Он пролистывает письма — отчёты, доклады, пара римских некрологов: Германик, как всегда, умудрился обогнать почтовые экспрессы. Анна качает головой, возвращается, целует Германика в лоб и в щёку холодными губами, укрывает рваной тогой и оставляет досыпать в кресле до обеда.