What's the buzz

— Вы могли бы убить меня однажды. Нечаянно. Не досмотреть, сорваться, провести ножом чуть ниже, надавить чуть сильнее, — Германик в подтверждение своим словам проводит пальцем по груди до живота, обводит пупок, размазывает под ним белые капли. — Понадобится немного нажима, а потом плоть разойдётся, и мои кишки вывалятся вам в ладони. Будет не очень приятно, — он приближается к Анне, шепчет ему в самое ухо, будто делится секретом. — Знаете, оттуда вытекает не только кровь. Не так красиво, как с артериями, но ощущения того стоят. Анна лениво щурит глаза: он уже в полудрёме, ему всё же не двадцать восемь, а Германик может вымотать и молодого, да ещё и не одного. Пока первосвященник возлежит на подушках и ловит в ладони тусклое рассветное свечение, Германик вьётся вокруг постели, символически накинув на плечи простыню — как танцовщица с рынка. — Ах, какая бы это была смерть! Вас бы казнили, конечно, но запомнили героем. А я! Я вошёл бы в историю! Поэты писали бы стихи — целые пьесы, я умирал бы снова и снова на сценах всего мира, был бы белым, и жёлтым, и чёрным, а кровь всегда была бы красная, может даже, не бутафорская — я бы написал в своём завещании, что умирать мои актёры могут только по-настоящему и никогда — понарошку. Смерть вам не игрушки, ц-ц-ц! Анна кивает, кивает и кивает, привычный к этому, и к другим разговорам Германика — тот словно не в силах молчать, если не засыпает сразу, словно его большую безумную голову разрывает мыслями, которые нужно выплеснуть. Он нависает над Анной, глядя ему в глаза — Анна отвечает бестрепетно и сонно, и Германик слегка сдувается от такого приёма. — Но вы так не сделаете, милый мой Анна, — Германик вздыхает будто бы даже с обидой, присаживается на край постели и гладит Анну по голове. — Нет, вы слишком дорожите Иудеей, чтобы позволить себе получить желаемое, не правда ли? Анна всерьёз размышляет, про что сейчас спрашивал Германик: правда ли он хочет его смерти, или правда ли, что шаткое благополучие Иерусалима стоит выше возможности убить самого императора? Видимо, мысль о том, что Анна может не хотеть, или попросту бояться, Германику в голову не приходит. Впрочем, он, как водится, прав, и Анна слушает его с благосклонной полуулыбкой, поглаживая пальцами по животу — неожиданно мягкому для этой фигуры, сплошь состоящей из костей и сухожилий. — А Иудея вами совсем не дорожит, — Германик снова вспыхивает, берёт его лицо в ладони и жарко шепчет в самые губы, его аж трясёт от невыносимого напряжения, и Анне кажется, что тот может сломаться и сгореть безо всякой помощи заговорщиков. — Нет, милый Анна, вам тут не место. Давайте уедем — в Рим, прекрасный беломраморный Рим, я посажу вас в свой гарем, вы будете носить красивые тоги, на пальцах у вас будут перстни, вас будут кормить миндалём и гранатовыми зёрнышками, как канарейку, и вы будете петь для меня, правда же, будете? Анна не то что бы не согласен: у народа везде глаза и уши, о том, что император римский врывается в дом Анны, покои Анны, постель Анны, знает каждый нищий, самая распоследняя трущобная крыса, и на такое отвечают отнюдь не теплом. Анна знает, что думают люди. Его никогда это не заботило, и то, что бумаги швыряют ему на стол, а не подают почтительно из рук в руки, и что в коридорах с ним больше не здороваются, и Елиазара отправился в Александрию за младшим, да так и не вернулся — всё это не имеет никакого значения, пока Иудея стоит. Видит Господь, они ведь даже не говорят о политике за пределами кабинета Анны, всё, что происходит здесь — исключительно личное, и почему за свою личную жизнь первосвященник обязан отчитаться перед каждым? — Или я могу поставить вместо вас мраморную статую, — Германик обиженно кривит губки, шлёпает Анну по лицу в пародии на пощёчину, от которой тот даже не моргает. — Может, она будет немного теплее и разговорчивее, когда мне того хочется. Есть одна красивая легенда про скульптора, который так любил свою статую, что та ожила прямо у него под резцом — но ах, лезвие в руках у вас, не у меня. Может, вам стоит работать им усерднее, и тогда вы вырежете из меня что-то прекрасное, и я стану живым мальчиком, и мы будем любить друг друга и уйдём на небеса, чтобы стать там звёздными скоплениями? Анна целует его в уголок губ и закрывает глаза, показывая, что разговор окончен. — Или я могу завести коня, назвать его в вашу честь, а потом перерезать ему горло, — шепчет Германик ему на ухо ласково-ласково. — А может — вскрыть глотку вам, а на место ваше поставить статую, и уйти в небеса на коне, перспективы так многогранны, милый мой Анна! Анна засыпает с горячим дыханием Германика на своей щеке.