What's the buzz

— Полегчало? — интересуется Иуда, прислоняясь к камню. Камень скользкий, куртка об него скрипит. Иисуса это раздражает, но его сейчас раздражает всё, и он не уверен, что стоит об этом говорить. В подземных озёрах темно, маленькие светодиодные лампы освещают только берег, дальше — беспросветная тьма, что вглубь, что к не видимым снизу сводам. Иисус предпочёл бы солнце, но ему сейчас не влезть по скобам наверх, чтобы растянуться на раскалённом песке под блеклым небом пустыни. Он с сердитым плеском выбирается из воды; капли по ногам текут красновато-мутные, он долго вытирается, переодевается — вместо любимой белой хламиды практичные камуфляжные штаны, придумка и находка Симона. Иуда и не думает отворачиваться, чего он тут не видел; впрочем, курткой благородно делится, и Иисус кутается в неё, благо, Иуда выше, длина рукавов позволяет греть в рукавах пальцы. — Нет, — изрекает он, наконец. — Ха, — отвечает Иуда. Иисус так и слышит его «а я же говорил». Иисус не видит смысла говорить, что суть сего действа была не в том, чтобы облегчить себе боли, а чтобы не выместить раздражение и усталость на тех, кто попадётся под руку, ибо в его случае это может обернуться не только обидными словами, и хотя он умеет воскрешать мёртвых, он не хотел бы проворачивать этот трюк на друзьях. Они вместе идут до сухого пятачка, где Иисус оставил остальную одежду. Иуда уже развёл там костерок, развернул спальник; Иисус забирается в него прямо в куртке, от мокрых волос расползаются пятна по валику-подушке, поворачивается лицом к костру. Его всё равно знобит. — Почему ты просто не исцелишь себя? — спрашивает Иуда. Обычно Иисус на такое раздражённо молчит и уходит, но сегодня его терпение на пределе, и потому он громко, отчаянно стонет. — Тебе плохо? — пугается Иуда; Иисус видит из-под ресниц, как тот вскакивает на ноги, оббегает костёр, будто это может чем-то помочь. Никогда не понимал намёков, чтоб его. — Знаешь, от Марии в этом проку больше, — бурчит Иисус, утыкаясь лицом в валик. Видит Отец, последнее, чего он сейчас хочет — это отвечать на вопросы, он предпочёл бы стиснуть валик зубами и помолчать, но кому какое дело? — Я могу исцелять то, что в теле сломано, но моё прекрасно функционирует. Всё как полагается. Как заложено природой и задумано Отцом. — Но ты же снимал с людей боль, которая есть признак здорового рабочего организма. После похмелья, например, — быстро парирует Иуда. Что ты здесь делаешь, думает Иисус, почему ты сидишь на берегу и мёрзнешь, почему не выступаешь в синагоге перед книжниками, которые оценят красноречие и пытливый ум? Зачем наказываешь и себя, и меня? — Это другое, — шипит он сквозь зубы. — Уверен? — видимо, взгляда в глаза Иуде хватает, он выдыхает и улыбается криво: — Ну, ты же любишь поговорить о мученичестве, о страданиях во имя искупления — мало ли, вдруг это у тебя самобичевание такое... Иисус думает, что был бы не против вместо валика покусать его руку. Процентов на девяносто из принципа и ещё десять в качестве мести. Око за око, так говорят саддукеи, верно? Иуда молчит пару благословенных минут. Иисус тоже — во-первых, говорить ему нечего, во-вторых, его скручивает череда новых спазмов, так что он подтягивает колени к груди и замирает, делая короткие вдохи. Но потом Иуда громко вздыхает и ещё смущённо покашливает, и Иисус понимает, что это предвещает — и готов молить Отца о смерти прямо здесь: она ведь будет достаточно мученической, Отче, тебе ли не понимать. — А что насчёт законов чистоты? — спрашивает Иуда, и он будто бы и правда смущён вопросом, потому что тут же начинает пояснять, ускоряясь с каждым словом, пока не начинает сам путаться в построении фраз: — В смысле, все эти штуки с простыней и четырнадцатью днями и... точно помню, там было про мужей и жён. Но ты мне не муж и уж точно не жена, и при таком раскладе... — Ты хочешь, чтобы я процитировал тебе священные тексты, или обратился с твоим вопросом лично к Богу? — у Иисуса столько яда в голосе, что он сам вот-вот отравится: ему не до умозрительных загадок и не до удовлетворения чужого любопытства, ему бы пережить первую ночь, первая — всегда самая сложная. — Злой ты, — вздыхает Иуда, но как-то без огонька, видимо, не в духе ругаться. Он шмыгает носом, возится немного; Иисус почти готов поверить, что тот вот-вот уйдёт, но огонь взвивается выше, сыпет искрами, жадно набрасывается на новую порцию топлива, а потом сопение перемещается ему под ухо, и поверх мешка, куртки, ему на талию ложится рука, тёплая и густо-волосатая. — Я ведь не соприкасаюсь с кровью? И, думаю, спальник должен тянуть на простыню, — рассуждает Иуда вслух. — А если нет, то ритуал очищения довольно прост, я только принесу жертву — можно взять на неё из общей кассы? — Убийство — грех, — будто бы невзначай, но очень задумчиво, будто взвешивая, произносит Иисус; Иуда тихонько смеётся ему в затылок, обнимает крепче, долго вертится, избавляясь от камешков под боком, и затихает, прижимаясь тёплой ладонью к его животу. Иисус засыпает вторым.