What's the buzz

Дверь Пилат традиционно открыл с ноги, но эффект пропал зазря, ибо благодарной аудитории в кабинете не оказалось. — Анна? — спросил Пилат растерянно, забыв первую строчку монолога, который репетировал по пути. Без хозяина в кабинете было как-то очень неуютно — Пилат снова почувствовал себя подростком, будто сунулся без спросу в спальню Сеяна, разбил дорогую вазу и должен придумать, чем её заменить, чтобы благодетель этого не заметил. Даже полы плаща захотелось подобрать, чтобы не задеть что-то ненароком, даром что вся мебель тут была, по ощущениям и виду, мраморной. Под столом — тоже мраморным — что-то заскреблось. «Крысы», с первобытным ужасом осознал Пилат в тот же момент; он всю свою карьеру в Иудее ждал того момента, когда столкнётся с ними лицом к лицу, ибо мелкие пакости населяли верхний город целыми полчищами и наверняка спускались ниже либо в поисках еды, либо спасаясь от тех, кто полагал за еду их самих. Пилат, однако, был не лыком шит и незамедлительно выставил перед собой стек, готовясь обороняться или даже атаковать. Жаль, бравая Мишель была сейчас не с ним... Впрочем, голова из-под стола высунулась хоть и маленькая, но определённо человеческая. И — вот тут Пилата пробрал холодок, ибо выглядела эта голова смутно знакомо. Убрать волосы, снять с острого носа квадратные очки, да глаза из синих перекрасить в чёрные... те же узкие губы и резкие скулы, маленький подбородок, оттопыренные ушки. Словно сам первосвященник — если тот когда-то был мальчишкой лет десяти, в чём Пилат уже сомневался. Мальчик что-то сказал. — Не понимаю, — выдавил Пилат на плохом арамейском. Ребёнок вздохнул и повторил на чистой латыни: — Вы один? — Да? — вопросительной интонации Пилат от себя не ждал, но голос всё равно подпрыгнул вверх к концу фразы. — Очень хорошо, — заключил ребёнок, после чего выбрался из-за стола, прижимая к груди какую-то папку, нагрел над свечой оторванную сургучную печать и аккуратно приладил её на старое место. — Почему хорошо? — уточнил Пилат, наблюдая за его манипуляциями. — Один свидетель, — дальнейших пояснений не последовало. Пилат решил, что упустил что-то из-за трудностей перевода, потом вспомнил, что он, вообще-то, префект, прокуратор и пятый всадник, прокашлялся и зычно зарычал: — Я ищу Анну, малец. — Вы его нашли, — охотно ответил тот. Пилат вторично подавился вдохом и на всякий случай рыкнул — просто так, на выдохе. — Анна, сын Анны, сына Сета, — церемонно возвестил мальчик. — Я бы поклонился, но папа считает, что поклоны римлянам противоречат нашей религиозной свободе. Ага — вот это была уже фразочка в духе Анны. Пилат отогнал себя мысль о том, что первосвященника обратили в ребёнка — а что, в их неспокойное время случалось всякое, — и поспешил уточнить. — Другого Анну. Я полагаю, того самого, который сын Сета. — Ах, — ответил мальчик. Он казался искренне смущённым, но по блеску в глазах Пилат смутно чувствовал, что над ним издеваются и издевались всё это время. Ничего страшного, он привык. — Простите. Конечно, отец вот-вот вернётся, не может же он заставлять самого Понтия Пилата ждать? — А где он? — поинтересовался Пилат и на всякий случай посмотрел на стол так, будто Анна мог тоже выползти из-под него. Для первосвященника было нехарактерно покидать кабинет в рабочее время... да и во внерабочее — тоже, что уж там, так что сейчас Пилат был совершенно сбит с толку и чувствовал, что его привычный мир, в котором в кабинете Анны должен быть Анна, а не странные дети, просто рушится на глазах. — Ругается с моим равви, — легко ответил Анна и указал пальцем на левое, красное и распухшее, ухо пальцем. — Меня за него сюда привели, прямо через весь квартал. Есть подозрения, что прошлым вечером, отбывая наказание за прошлую неделю в кабинете раввина, я тайком внёс правки в списки экзаменационных вопросов, указав в них на логические несостыковки и противоречия текстам писания, что превратило сегодняшний выпускной экзамен в, цитирую, содомию и вакханалию. — Ты правда это сделал? — оторопело спросил Пилат, не столько ошеломлённый новостью, сколько тем, как гладко и взросло звучала речь — не каждый центурион так мог, а ведь все имели классическое римское образование. — Один свидетель, — повторил мальчик, и взял из стопки новую папку. Подержал над свечой, пока сургуч не подтаял и не отвалился, открыл, достал стопку мелко исписанных листков и щедрым жестом протянул половину Пилату: — Прошу вас, присоединяйтесь. Тут на всех хватит. Честное слово, Пилат не поддался бы, не увидь он вверху листа пропечатанные на машинке слова «характеристика» и «личное дело», а внизу — подпись Анны. Когда ещё выпадет шанс узнать, что первосвященник думает о своих подчинённых? — Я арамейского не знаю, — сказал он разочарованно, впрочем, уже снимая перчатки. — Ждать будем долго, — философски отозвался мальчик. — Успеете выучить. А перчатки оставьте — меньше отпечатков, меньше поводов вас ненавидеть. На римлян-то правило о свидетелях не распространяется.