What's the buzz

— Ты умер. Иуда просыпается даже раньше, чем слышит это, не на голос, а на шорох простыней от того, что рядом сели, на перепад температуры от того, что к телу перестал прижиматься чужой тёплый бок. Иуда спал неглубоко и тревожно всегда, в последние месяцы — ещё хуже, доходит до приступов лунатизма, и, по заверениям Анны, иногда во сне он пытается закончить разговор то ли с Иисусом, то ли с его Отцом. Анна — полная его противоположность в этом плане, он спит беспробудно от звонка до звонка, и хоть пожар, хоть землетрясение, до будильника его не растолкать. Чтобы он — и подскочил вот так в ночи? Иуда тоже садится и трёт глаза кулаком, всматривается в плывущие перед взглядом часы, пытаясь разобрать время. — Да ладно, — саркастично бурчит он. — Только заметил? Тоже мне, новость. — Нет, — Анна качает лысой головой, на макушке играют блики от света из окна, под глазами — тени, будто глаз вовсе нет, одни глазницы. — Ты не понимаешь. Ты умер. — Это я-то не понимаю? Приятель, я там был, если ты не помнишь, — теперь Иуда уже хмурится, потому что какого демона, Анна не мог лучше выбрать ни время, ни тему, им обоим что, не вставать через два часа на работу? — Да. Да, — Анна кивает и трёт виски, как в те моменты, когда к концу третьей смены подряд Елиазара тычет ему в бумаги пальцем и показывает на глупые ошибки, и Анна неохотно признаёт, что нужно сделать перерыв. — Но ты — ты умер. Ты был мёртвый. Совсем. Анна сам сейчас как мёртвый, этакий скелет, поднятый из могилы чернокнижником, неуклюжие движения костлявых конечностей и безжизненный взгляд на заострившемся лице. Этот вид как бы говорит: я был в шеломе, и его частичку унёс с собой. Так должен бы выглядеть Иуда. — Был мёртвый, стал живой, — ворчит Иуда, неловко ёрзая в постели. Подумаешь, воскрешение, они в Иерусалиме, на святой земле, это, конечно, чудо, но не то чтобы неожиданность, сколько тут таких воскрешённых? Иуде далеко до пророка, но свою толику магии он получил (хотя больше это было похоже на пинок под зад с напутствием не возвращаться на небеса ещё лет пятьдесят минимум). — Б-был мёртвый, — повторяет Анна, чуть заикаясь, и отшатывается, когда Иуда тянет к нему руки. Иуда хмурится и всё равно ловит его, обнимает за острые плечи, прижимает к себе. Анна начинает дрожать почти в ту же секунду, через минуту его уже колотит так, что Иуда дрожит вместе с ним, но он молчит, и когда Анна начинает задыхаться, тихо подвывая — тоже, и даже когда зубы вцепляются ему в плечо, оставляя следы-полумесяцы на коже, он только шипит и поглаживает его между лопатками, покачиваясь с ним в едином ритме. Потом Анна старательно зализывает этот след, пока укус не перестаёт кровить. Иуда лениво растягивается на животе и только жмурит по-кошачьи то один, то второй глаз; потом Анна сворачивается у него под боком, и Иуда переворачивается и обнимает его, утыкаясь в затылок носом. Кожа там мягкая, бархатистая, идёт небольшими складочками. Иуда несильно прихватывает их зубами. — Ты иногда такой тормоз, — бормочет он, посмеиваясь — не то что бы весело, просто давая выход стрессу. Анна на это раздражённо сопит и отвечает цитатой из писаний на древнеарамейском, сложнопереводимый идиоматический смысл которой сводится к предложению прогуляться в задницу осла и рассказать, насколько там тепло.