Часть I. Трибуты. XIV
8 декабря 2015 г., 18:34
— Я боюсь, что я не смогу… — Ну давай же, больше уверенности! — Я уверен, что я не смогу! NN
Утро началось с… Или еще не началось? Как-то слишком темно для утра. И холодно. Почему так холодно? Толпа мурашек, стремительно промчавшихся по моему телу, не ответила на этот вопрос, зато подкосила ноги, вынуждая меня негромко воскликнуть и рухнуть на четвереньки. — Кто здесь? — Чей-то смутно знакомый сонный голос. — Я! — И я даже подняла руку. Вторая, не выдержав такого издевательства, согнулась, и мое лицо впечаталось в пол. — Китнисс? — Голос… Пита? Точно, Пит… Только вот что он делает в моей комнате? Или это не моя комната? Не важно, все-равно, нельзя же так громко разговаривать… — Китнисс! Я поморщилась, но не из-за грома его голоса, а от обилия света, пронзающего мои измученные глаза даже через закрытые веки. — Что ты здесь делаешь? — Не знаю. — Я мотнула головой и перевернулась, пусть и не с первого раза, на спину. Сквозь небольшие щели век виднеется образ Питаю — В смысле? — Не помню. — Ты… Он нагнулся и тронул меня за плечо горячими пальцами, распустившими по всей моей правой руке приятные искорки. Нахмурился и приложил тыльную сторону ладони к моей щеке. Так приятно, что я закрываю глаза, сосредотачиваясь на одних ощущениях, что длятся не более двух секунд. Пит восклицает: «Да ты просто ледяная!», берет меня на руки, чтобы тут же опустить на кровать и плотно укутать в одеяло, оставив мне лишь небольшую щель, через которую я могла лишь дышать и смотреть на не в меру заботливого парня, сдвинув брови и поджав губы. Я, конечно, понимаю, что он хочет, как лучше, только я бы предпочла одеялу его руки и наверняка теплую широкую грудь. Но так как из этого кокона, которому любая перегусеница и недобабочка позавидовала бы, не представлялось возможным выбраться, мне оставалось лишь смириться, выдохнуть, расслабиться и постараться получить удовольствие от подсчета количества его ресничек. Они ведь сейчас так близко… Кстати, а почему они так близко? И нос у него как-то странно дергается. Он что, принюхивается ко мне? — Ты… — Пит громко и шумно втянул ноздрями (теми самыми, которые симпатичные) воздух. — Ты пила? Ах вот он к чему… Кивнула, но добавила в свое оправдание. — Я чуть-чуть выпила совсем вина! Он с сомнением на меня посмотрел, присаживаясь на краешек кровати. Кровать у него, между прочим, намного больше моей, да и матрас мягче. Это что за дискриминация… или мне просто кажется? Скорее всего второе, потому как соображаю я сейчас не ахти как хорошо, я бы даже сказала — туго. — И сколько это твое чуть-чуть? — Ну… — Давай. — Наверное… — Еще немного. — Где-то… — О! Мозги, пусть и со скрипом, но зашевелились. — Пару кубических корней из пяти, а может из семи… — Чего? Как бы ему объяснить? — Примерно квадратный корень из пятнадцати. Понимания на его лице не прибавилось. — А из пятнадцати извлекается корень? — Я икнула. — Если честно, то я вообще-то не очень бутылки считала… — То есть ты выпила не одну бутылку? А… — Да что ты ко мне пристал! Как же он меня раздражает. — Подумаешь выпила… У меня между прочим повод есть! — Какой? — Он слегка склонил голову на бок и уголки его губ дрогнули. Он смеяться надо мной вздумал? Козел, причем бессердечный козел! Шмыгнула носом и прорычала: — Я умерла! Пит широко распахнул глаза. — Что? Я что-то не то сказала? Не может такого быть. Или... Ой, точно… — Перепутала… Тут же не Past Simple, а Future, да? — Что? — Я вот не понимаю. Мы же вроде в Америке, почему тогда я разговариваю на русском, и меня все понимают? Или я все-таки разговариваю на английском? Но даже если так, думаю-то я все-равно на русском! Я ведь по-другому думать не умею… — Ты… — А может я все-таки сошла с ума? — Что? — Видимо он совершенно перестал меня понимать. Если честно, я тоже. — Пит, я умру… — По щекам одна за другой покатились разъедающие глаза слезы. — Может, не в первый день, но умру, точно умру. Непонимание на его лице преобразилось в беспокойство, и он придвинулся ближе. — Не говори так. — Почему, Пит? Это же правда, и с этим ничего нельзя поделать. — Нет, Китнисс, тебе всего лишь надо добыть лук и… Я горько усмехаюсь и качаю головой, смахивая скопившиеся на щеках капли. — Я не умею стрелять из лука… Не умею… Ни капельки не умею… — Ты просто пьяна, — возразил Пит. — Да нет же! — Я встряхнула его, неизвестно как освобожденной рукой. — Это же мой секрет! Секрет, помнишь? Я не умею стрелять из лука! Вот совсем! Не умею! Я вообще ничего не умею… — Ты… — Я! Я, понимаешь, это я! Я, а не она! Я не она… Я не смогу… Я умру, Пит, умру! Умру! Умру! Голос, уже срывающийся на крик, стал глуше — Пит прижал меня к себе и начал успокаивать, медленно поглаживая по голове и приговаривая: «Все будет хорошо», на что я лишь качала головой, шмыгала носом и снова хрипела «умру». Когда я, уже раз в пятидесятый повторила это гадкое тошнотворное слово, он отстранился от меня и, заставив посмотреть себе в глаза, тихо, но четко сказал: — Ты не умрешь. Я застыла, заметив капли соленой влаги на его ресницах. Дура. До чего ты парня довела? — Я тебе обещаю. Ты мне веришь? Кивнула. Видимо, его не устроил такой ответ, потому что он повторил. — Ты веришь мне? Разве можно отрицательно ответить на этот вопрос, когда у него такие завораживающие глубиной речных вод, переливающихся на солнце, глаза? Я рвано вздыхаю, проталкивая воздух в легкие, внезапно не пожелавшие его принять, и выдыхаю. — Верю. Со всей силы прикусываю губу, чувствую сладковатый привкус крови и начинаю плакать с удвоенной силой, пока слезы по одному мановению его руки не высыхают. Тогда, продолжая громко вздыхать, позволяю Питу уложить себя, получше подоткнуть одеяло и перебирать мои волосы, в ожидании пока мое сознание похитит сон. Это настолько успокаивает и греет душу, что перед самым погружением в забытье, я шепчу: «Ты такой хороший… Такой добрый… Такой милый… Что я, кажется, тебя уже… А-а-эх…»
