Туда! И надеюсь, обратно...

Эй, сердце. Ты слышишь? По-моему, мы с тобой официально находимся в состоянии войны. Колин Гувер. Может, однажды

      На Капитолий опустились сумерки. Последние лучи заходящего солнца тронули крыши домов, придав им необычайно сочные, даже смачные краски, и растворились. Но город не погрузился во тьму, мигом вспыхнули сотни огней, и это только на главной площади. Да и народу прибавилось. Люди, как будто ждали заката, чтобы выйти на улицу.       Счастливые. Свободные… Могут, когда захотят, пойти, куда захотят. Это я тут как в клетке.       Я поднесла к губам бокал, оказавшийся пустым, нахмурилась, встряхнула бутылку, но и там ничего не оказалось. Настроение с отметки «я хочу умереть» переместилось на «я хочу кого-нибудь убить», мысли тут же подсказали, что скоро мне представиться такая возможность, и настроение рухнуло ещё ниже. Так… Мне нужно ещё.       Когда и вторая бутылка выплюнула последнюю каплю содержимого, неподготовленный к такой атаке организм Китнисс дошел до такой консистенции, при которой тянет петь, вопреки отсутствию слуха и голоса. Вот только разгуляться моей бунтующей душе не дали. Дверь скрипнула, и в помещение вошел Пит.       Вот уж кого не очень хочет видеть мое слегка помутненное сознание. Дергаю головой, чтобы пряди волос помешали боковому зрению уловить даже его силуэт.       — Привет, — роняет парень, не знающий, что ему не очень рады, присаживаясь на край подоконника.       — Давно не виделись, — замечаю я.       Стоп. Мне кажется, или это уже где-то было? Точно. С этих же слов начался наш вчерашний разговор. Кхм… Интересно…       — Как дела?       То ли это на самом деле забавно, то ли так кажется только моему, помутненному алкоголем, сознанию, но я смеюсь и слегка скашиваю взгляд на Пита, он улыбается. И на его лице опять эти ямочки… Оуу…       Закусываю губу и скорее возвращаюсь к наблюдению за девочкой с собакой, неизвестной мне породы (это не значит, что такой породы нет в нашей реальности. Просто я из собак могу распознать только далматинца и таксу, все).       — Что делаешь?       Почему я раньше не замечала, что у него такой кайфовый голос? Так и хочется…       Но раз это изначально было похоже на разговор двух идиотов, я не имею права понижать планку.       — В окно смотрю, — хмыкаю, переглядываюсь с Питом, и улыбка, уже собравшаяся смотаться, возвращается обратно.       — Я присоединюсь, ты не против? — Он слегка наклонил голову, из-за чего в его глазах появились яркие искорки. Скорее всего это просто отблески уличных фонарей, но…       Проглатываю образовавшейся в горле комок, но все-равно не нахожу в себе сил что-либо сказать и лишь киваю.       Он усаживается глубже, устраиваясь поудобнее, и мы наслаждаемся тишиной, то и дело прерываемой возгласами капитолийцев. Изредка поглядываем друг на друга. И каждый раз, когда мои глаза находят его лицо, тараканы в голове умиленно вздыхают и отыскивают очередную черту Пита, которой можно восхищаться без зазрения совести, благо последняя уже давно спит (ага, лет эдак семнадцать), будь то ресницы или ноздри. И с каждым таким взглядом мне становится хуже. Горло терзают тысячи неугомонных ежиков, которые, прорываясь к груди и животу, начинают удваивают свой напор, в явном желании разорвать меня на кусочки. И все что нужно сделать для того, чтобы их успокоить — это поцеловать Пита. Легче легкого… Но я чувствую, что, если угомонить их сейчас, потом будет в несколько раз хуже. Ведь через два дня игры, и…       — Пожалуй пойду спать. — Я соскальзываю с подоконника и, не дав Питу шанса задержать меня, говорю: «Спокойной ночи» и бегу в свою комнату.       Оказавшись внутри, первым делом умываю лицо холодной водой. Легче не становится.       Не обращая внимания на одежду, вхожу в ледяные струны душа. Когда и это не помогает остудить, рвущуюся то вправо, то влево, то вниз, то куда-то наискосок душу, заказываю у «волшебного ящика» вино и погружаюсь во тьму.