Часть II. Игры. VII
29 июня 2016 г., 17:24
Если у тебя хватит смелости, чтобы сказать «прощай», жизнь наградит тебя новым «привет». Пауло Коэльо
Прежде, чем приступать к осуществлению внезапно осенившего меня плана, я решила попрощаться с папой и сестрой. Не напрямую, конечно… Просто, мне кажется, что будет неплохо напоследок разделить с ними единственный отрезок времени, на который наша семья собирается в полном составе в одной комнате — ужин. — Ооо… — Папа с наслаждением раздувает ноздри, вываливая на свою тарелку содержимое сковородки, обладающее невероятным цветом и запахом. Настолько невероятным, что я с трудом удержалась вслед за Алиной зажать пальцами нос. — Вот вы мне скажите, какой ужин может быть без жареного лука? — Обыкновенный, — сказала сестра, прощаясь с остатками захваченного в плен воздуха. — Я бы даже сказала… вкусный. Отец мигом хмурится и бросает сковородку в раковину. Да, лук — это для него первая больная тема после пульта, к которому он вообще запретил притрагиваться. Нет, с луком совершенно другая история. Он готов только его и есть целыми сутками, а заодно и нас кормить. Уверена, что если он когда-нибудь и поддастся на Алинины уговоры поехать на каникулы в Италию, то только ради их знаменитого лукового мороженого. — Если тебя что-то не устраивает, то вот. — На стол легла извлеченная из фартука, на котором, кстати, написано «Все, что я готовлю — вкусно!» (Я подарила! Года три назад, когда у него была не луковая, а блинная зависимость. И почему в нашем мире все такое непостоянное?) купюра с изображением Архангельска. — Пойди, купи хлеба… И не порть мне аппетит. Он этого, разумеется, не сказал, но тон подразумевал только такое логическое завершение. Сестра насупилась, а ее рука потянулась к деньгам, чтобы, преодолев половину стола, замереть над миской салата. — А сколько из этих денег я могу оставить себе? — спросила Алина, прищуриваясь. Папа вздохнул, как обычно делает перед тем, как сказать то, о чем потом пожалеет. — Сколько тебе совесть позволит. — Я забираю все! — воскликнула она и исчезла вместе с купюрой, захваченной цепкими наманикюренными пальчиками. — Это было весьма недальновидно с твоей стороны, — замечаю я, приступая к нанизыванию на вилку милипиздрических кусочков огурца и помидора. Сколько раз говорила папе, чтобы он не просил Алину делать салат: она либо накромсает на куски, не влезающие даже в папин рот, либо нашинкует в конфетти — все зависит от ее настроения. — Напротив. — Он встал, чтобы достать из буфета кусок хлеба, которого, стоит заметить, там было две буханки, и, намазав на него аджику, сел и направил в мою сторону долгий пронзительный взгляд. — Теперь нам никто не помешает. Ой, что-то мне это не нравится… Фразочка напрягает похлеще, чем «Давай поговорим». — Что с тобой происходит, солнышко? — Ничего не происходит. — Я нервно дергаю головой и опускаю взор в тарелку, тем более что там такая интересная картина в стиле абстракционизма — глаз не оторвать. — И не надо называть меня солнышком. — Вот! Вот об этом я и говорю. — Кивает он, откусывая половину от своего бутерброда. — Раньше ты любила, когда я тебя так называл. Ты же всегда была моим лучиком счастья, в отличие от той тучки, которая не может смирится с моими маленькими слабостями. А сейчас… Нет, нет, нельзя… нельзя, чтобы все так закончилось. — Пап, я… я просто устала. Не выспалась! — Так иди и поспи! — То ли приказывает, то ли умоляет он, опустошая рюмку водки. — Если это поможет тебе вновь стать моей любимой вечно улыбающейся дочей, можешь проспать хоть всю неделю, но не дольше, ведь потом у нас… — Рыбалка. Точно, мы же целый год ждали папиного отпуска, чтобы поехать на рыбалку… — Ты помнишь?! Никогда не забуду. Киваю, встаю и хочу уйти, но застываю на пороге. Не так я себе представляла свой прощальный ужин. — Пап, я люблю тебя, — шепчу, приказывая таракашкам использовать все краски, какие они только найдут в подсознании, чтобы запечатлеть каждую маловажную деталь нашей кухонки на холсте моей памяти. Я хочу запомнить все. И этот вечно грязный чайник, который, лично я драю каждый месяц, но чище он от этого не становится, и этот холодильник, усыпанный изгрызенными, порванными, выцветшими на солнце магнитами, собранными по всем городам России, в которых мой отец бывал по долгу службы, и эта картина, занимающая полстены, она ведь никому не нравится, но висит здесь уже лет одиннадцать, не меньше, и этот стол, купленный в ИКЕА, не шатающийся только благодаря каталогу ИКЕА, примостившемуся под левой задней ножкой, и, конечно же, папа, с встревоженным, будто понимающим, что я прощаюсь, взглядом. — И я тебя… зайка. — Оу, нет! Лучше зови солнышком! — Морщусь я, а он смеется и моментально успокаивается, зачерпывая столовую ложку жареного лука и протягивая мне. — Хорошо, но только после того, как ты это попробуешь… Расширенными от ужаса глазами я посмотрела на эти золотисто-коричневые кусочки, напоминающие лежащих на муравейнике опарышей, и покачала головой. — Зайка, так зайка! Пожалуй, попрыгаю я отсюда…***
Как. Же. Я. Обожаю. Законы. Ее. Величества. Подлости. Большой плакат и не менее большие, даже жирные кавычки, выложенные свернувшимися в калачик ежами и вереницами тараканов с транспарантами, декламирующими «Долой Красную королеву!» и «Нет — монархии! Да — демократии!» Ведь такой простой план был… Открываю книгу на нужной странице и засыпаю. Но нет… Как всегда, когда нужно уснуть пораньше (особенно, если на первом уроке самостоятельная по физике), сон, получивший приказ от Ее Величества, залез на шкаф и слезать оттуда не планировал, как я его ни упрашивала. До четырех часов утра, о которых меня оповестила вернувшаяся со свидания сестра, я чего только не перепробовала — читала Мертвые души, считала слонов и слоних, овец и… залезала в интернет, чтобы вспомнить, как зовут мужей овец (точно, баран!), полежала, еще раз залезла в интернет, на этот раз за тем, чтобы найти советы о том, как лучше уснуть, открыла форточку, съела чайную ложку меда, потом увидела совет о том, что можно съесть целую луковицу, и разочаровалась в интернете. Единственное, что я не попробовала, так это снотворное, но только потому, что аптечка и все ее содержимое — мои ровесники. В четыре пятнадцать я решила попробовать отжиматься до тех пор, пока совсем не обессилю и не отключусь. Постелила плед, положила книгу и начала отжиматься. Первую часть плана я исполнила довольно быстро — обессилила и упала мордочкой на книгу я после третьего раза, но вот уснуть так и не удалось. Сердце учащенно бьется, да еще и мысли всякие противные начали подкрадываться со стороны подоконника, о том, что ничего не получится, что даже если я туда вернусь, меня тут же грохнут, но теперь уже навсегда, что Пит уже умер и… Аррр… Хорошенько стукнув лбом о страницы, я протянула руку к телефону и ткнула пальцем с обгрызенным ногтем в кнопку плэй. И как вы думаете, какая песня просочилась в комнату через динамики? Конечно! Наш старый-добрый сопереживающий и внушающий надежду Сплин. Скоро рассвет, выхода нет, ключ поверни и полетели. Нужно вписать в чью-то тетрадь, кровью, как в метрополитене: «Выхода нет»! Выхода нет! Грустно усмехнувшись, я провела пальцем по экрану переключая радио на другую волну. Мимо нас, мимо нас пьяное Солнце — Оно уйдет и больше не вернется. Ну, что же ты молчишь, не поднимая глаз? Мимо нас… — Я не пьяная, — выдохнула я, в который раз недобрым словом помянув эту королевскую Подлость. — А почему я не пьяная? — самый актуальный вопрос. — А потому что пить нечего… — Да, кроме лука дома ничего нет. — Иначе я бы уже давно осушила бокальчик-другой шампанского и уснула. А та-ак… А! Я зевнула! Да! И счастливо улыбнувшись, я поудобнее устроилась на любимой книжке и начала гулять усталым взглядом по знакомым расплывающимся строчкам. «Во рту стоит мерзкий тухлый привкус, который не пропадает и от воды...» «Осторожно вытаскиваю губами тычинку, и на язык падает капелька нектара...» «А ведь мы смогли бы, как думаешь?..» «И вдруг я ловлю себя на том, что думаю уже не о Гейле, а о Пите...» Пит… Мы обязательно встретимся, Пит… Ведь я не смогу успокоиться, пока не ска-ажу… А-ах… «Пит!»
