Туда! И надеюсь, обратно...

Каждому человеку хочется, чтобы у него появились крылья, и он мог улететь. Но закон подлости таков, что когда крылья появляются — лететь некуда. NN

      Космос. Искрящийся зеленый млечный путь, засасывающий в глубину манящей ощущением свободы бездны звезд и созвездий.       Лайм. Сочный, кисловатый, с легким привкусом мяты, а потому освежающий так, как ни один холодный душ в мире не смог бы.       Шар. Заточенный в объятия бурых дуг, переливающийся всеми оттенками лета — от лимонно-желтого до малахитового — магический сгусток, через который, кажется, можно увидеть не только прошлое или будущее, но даже пространство, существующее вне всякого времени.       Воображение породило множество ассоциаций и сравнительных образов, пока сознание приходило в себя и постепенно понимало, что в ноздри проникает чистый и непорочный запах хвои, по ушам бьет впивающийся в ствол дерева дятел, а на тело падают немногочисленнее солнечные лучи, расплавляющие кожу не хуже концентрированной серной кислоты. Только когда мне на нос спикировала божья коровка, я поняла, что космос-лайм-шар — не что иное как сосны, устремившиеся ввысь и скрывшие большую часть небесного светила своими пышными кронами.       — Пит! — крикнула я. Точнее — попыталась, но из до боли исцарапанного горла не вырвалось ничего, кроме парочки… Да это даже звуками назвать стыдно, особенно мне — человеку, потратившему на музыкальную школу лучшее время своей жизни. Да… Никогда не забуду эти… Сорок три минуты, после которых меня вежливо выгнали, не забыв взять клятву, что я больше никогда в жизни не возьму в свои руки музыкальный инструмент, даже если это будут обычные деревянные ложки или барабанные палочки. (Тем более, если это будут барабанные палочки, еще же убью кого-нибудь ненароком, или, что намного хуже — испорчу барабаны, а они дорогие, заразы…)       — Пит? — Сделала я вторую попытку, оказавшуюся намного хуже первой. На этот раз из горла не вывалилось ни одного звукового мутанта, которые, не получив доступ к выходу, начали усиленно щекотать стенки трахеи, заставляя меня начать кашлять. Противно, асматично, выплевывая кровь на траву, по одному из мостиков которой в мой спальный мешок прокрадывался наглый муравей цвета вяленого помидора.       «С возвращением на Голодные игры», — подумалось мне, когда кашель стих, и я смогла лечь обратно, чтобы с закрытыми глазами переварить головокружение и легкую тошноту. Еще и горло болит так, будто я вчера три часа орала на концерте любимой группы, после этого съела пару литров мороженого, включила плеер и еще час горланила песни, после чего решила завершить день вечерней прогулкой под дождем, забыв захватить из дома зонт.       Дождавшись, пока организм более-менее успокоится, и больше не предпринимая попыток что-либо сказать, встала и огляделась, стараясь не пошатываться.       Идеальный круг деревьев, расположенных по периметру поляны, усеянной разнообразными цветами, украшенных свежими каплями росы. Перелетающим с одного цветка на другой бабочкам вторили перелетающие с одного дерева на другое птички… сойки? Но мне стало не до разглядывания абсолютно незнакомого участка леса, когда взгляд уперся в нож, лежащий невдалеке от спального мешка рядом с двумя рюкзаками, один из которых точно принадлежал мне, а вот второй… Питу? Но ведь, когда я в последний раз его видела у него не было рюкзака.       Подгоняемая неприятным ощущением, твердившим: «Что-то не так… Здесь определенно что-то не так…», я судорожно вцепилась в рукоятку. Внутренний голос так меня накрутил, что когда раздался шорох, я подпрыгнула и приподняла руку, готовая в любой момент метнуть нож в любого, кто появится на поляне.       А если это Пит?       Я в нерешительности опустила оружие, но тут шорох раздался снова с противоположной стороны поляны, через несколько мгновений зашуршали ветви деревьев слева от меня.       Кто бы это ни был, но точно не Пит, если только его не укусил какой-нибудь переродок, и он не мутировал в обезьяну или… Додумать не успеваю, так как шелест вплотную приблизился к поляне, а сосны справа подобрали ветки и листья, пропуская ко мне… Руту?       Уф… Чувство, похожее на облегчение накрывает меня, и я вопросительно гляжу на замершую девочку, которая тут же отмирает и бросается на меня… нет, ко мне, чтобы обнять. От неожиданности я даже роняю нож.       — Китнисс, так хорошо, что ты очнулась! — выдыхает она, отпуская меня. — Пит будет очень рад.       — Пит! Где он? — Из горла вырывается лишь хрип, и я морщусь от досады и боли, но Рута, то ли понимает меня без слов, то ли просто информирует.       — Он скоро должен вернуться. Он пошел… он охотится.       Хмурюсь и с недоверием смотрю на девочку.       Пит охотится? Я еще чего-то о нем не знаю?       — Точнее силки проверяет, — исправляется Рута.       А… ну это другое дело, это он может.       — Так что скоро сможем поесть, а пока… — Она подходит к рюкзакам и, вытащив из одного бутылку, протягивает ее мне. — Тебе надо пить. Ты потеряла очень много жидкости.       Я кивнула и, присев на спальный мешок, стала неспешно опустошать бутыль, стараясь не обращать внимания на неприятные ощущения, возникающие при каждом глотке, мучаясь от любопытства и наблюдая за Рутой, которая как ни в чем не бывало достала из кармана ветровки чуть влажный кусок ткани и начала копаться в одном из рюкзаков.       — Ты разрешишь мне сменить повязку?       Я рассеяно кивнула. А ведь я почти забыла, что меня укусила белка. Это произошло два дня назад, а такое чувство, что в прошлой жизни. К тому же, кроме горла ничего не болело. Ощущалась лишь вялость во всем теле. Когда Рута начала разматывать мое левое предплечье, я немного напряглась, ожидая увидеть лохмотья свисающей кожи и какую-нибудь слизь ядовитого зеленого цвета. Но под слоем ткани скрывались лишь две аккуратные дырочки, будто оставленные вампиром-гномом. Странно… А боль была такая, будто кусок вырвали, да еще и на кости автограф оставили.       — А сколько… — И опять вместо слов сплошной нечленораздельный хрип.       Рута завязала узел и вопросительно уставилась на меня, пытаясь понять, чего я хочу. А я задумалась, пытаясь понять, как объяснить, чего я хочу.       Сколько прошло времени? Наверное, это не самый важный вопрос на сегодня, но мне нужно (я не могу логически объяснить это желание, ну вот, просто очень надо!) знать, сколько здесь прошло времени. Те же два дня или все же больше, тем более, что я могла не сразу очнуться. Поэтому, решив использовать весь свой опыт по игре в Крокодила, я приготовилась объяснять.       Итак, для начала слово «сколько». Оно меня вогнало в небольшой ступор, но я все-таки протянула руку ближе к лицу девочки, расправив пальцы павлином, и начала поочередно загибать и разгибать их, одним глазом наблюдая за расширяющимися глазами собеседницы, а другим — за остатками лака, переливающимися на самых шустрых солнечных лучах, сумевших проникнуть сквозь плотную листву.       — С рукой что-то не так? — неуверенно предполагает Рута, на что я недовольно морщусь, качаю головой и ненадолго торможу, пока ко мне не приходит новая идея для объяснения.       Тогда я практически соединяю указательный и большой пальцы, после чего постепенно увеличиваю расстояние между ними и завершаю этот маленький ансамбль нарисованным в воздухе вопросительным знаком. Понимания на лице оппонента ничуть не прибавилось, скорее наоборот.       Ладно… проехали… показываем дальше.       Выставив указательный и средний пальцы, я прошлась ими по воздуху, а затем соединила большие и указательные пальцы обеих рук, чтобы тут же крутануть правым запястьем, желая изобразить смену дня и ночи. Для ясности указываю рукой в скрытое за растительностью небо. Понимания на лице девочки так и не появилось, а вот брови сменили место своей дислокации, переместившись к оборонительной линии волос.       — Давай так... Пит вернется, и ты с ним поговоришь, — предложила она, забирая пустую бутылку и пряча ее в рюкзак. — Он тебя любит, должен понять.       Это заявление заставляет меня смутится, отказаться от вопросов на некоторое время и молча пить воду из второй врученной бутылки, куда Рута предварительно бросила какие-то травы, сказав, что они должны помочь смягчить боль в горле. А вот от протянутых ягод и орехов отказалась. Наверняка, при глотании они вызывают боли больше, чем простая вода, да к тому же любая мысль о еде не вызывает ничего, кроме рвотного рефлекса. Вскоре аппетит пропадает совершенно.       Прошло уже несколько часов, а Пита все нет.       Нет, ну сколько надо времени, чтобы проверить силки? Полчаса? Час? При условии, что они далеко расположены — два максимум!       Так, где же Пит?       Не имея возможности задать разъедающий изнутри вопрос, я вперилась взглядом в Руту, которая в свою очередь следила за порхающей невдалеке иссиня-желтой бабочкой и внимательно пережевывала пекан. В ее движения есть что-то настораживающие. Подрагивающие руки, закусанная губа, неуверенный, несколько рассеянный взгляд, который, стоило ему встретиться с моим, был опущен в траву, куда вскоре упала капелька. Слеза.       Подгоняемая забившимся в несколько раз быстрее сердцем, я встала и подошла к девочке. Она всхлипнула.       Что…       — Я пыталась его отговорить, — пробормотала она чуть слышно и подняла на меня шоколадные глаза, с уголков которых ползли слезы. — Честно, но… тебе стало хуже и…       — Где Пит? — спросила я одними губами, уже зная, что возненавижу ответ.       — Он пошел за лекарством, — прошептала Рута. — К профи.       Ее словам вторил пушечный выстрел.