Часть III. Победитель. X
21 июня 2017 г., 21:38
— Том, скажи честно. — Чего тебе? — Бывает так, что все хорошо кончается? — Бывает — в пьесках, которые показывают на утренниках по субботам. Рэй Брэдбери. Вино из одуванчиков
Пушистые котята. Атомное оружие. Михаил Юрьевич Лермонтов. На первый взгляд у этих вещей нет ничего общего. На второй тоже. На третий раз ваша фантазия может подсунуть под нос плакат, на котором Лермонтов гладит котенка на фоне атомного взрыва (кстати, не плохая идея). Но здесь они собрались по другой причине. Я могла… была вынуждена… старалась думать о всем — о лохматой бороде садового гнома, о схожести ската и мадагаскарской бабочки, о температуре воды в Тихом океане, затем, когда заканчивались наиболее интересные темы для размышления начинала перелистывать перед глазами свои старые, в основном — неудачные, фотографии, потом пересматривала самые душераздирающие моменты любимых фильмов, а затем снова думала о дороговизне сахарной ваты и о кривом роге фиолетового единорога… все что угодно, лишь бы не думать о холоде. Безжалостном. Всепоглощающем. Жестоком. Когда мы уходили из пещеры, я не чувствовала холода, честно, несмотря на мокрую одежду и мокрые волосы и снег, который продолжает падать до сих пор, мне не было холодно. Наверное, сказался адреналин… или злость на распорядителей за внеочередное испытание. Сейчас же… Нет, не думать, только не о том, как хрустят волосы… Лучше думать о солнце… большом, красном, холодном… Да что б тебя!.. — Ты что-то сказал? Мне ведь не послышалось? — Я отойду? — Куда?.. Зачем? Ах да… Точно! У нас же есть эти… базовые потребности организма, и их надо удовлетворять. Если задуматься, это так грустно — даже на пороге смерти человеку все еще нужно ходить в туалет… — Так я отойду? — повторил Пит, так и не дождавшись, пока я самостоятельно вынырну из собственных мыслей. — Да, конечно! Только недалеко… и ненадолго, пожалуйста!.. Он кивнул, и вот я осталась одна посреди заснеженного леса. Плохое начало для истории со счастливым концом. А вот для истории с плохим концом — в самый раз, и это напрягает. Мне страшно. А как я уже ни раз говорила — когда мне становится страшно и одиноко, я начинаю петь. — А не спеть ли мне песню о жаре! О пустыне, о солнце, о морях?.. Протеста никто не выразил. Только одна сосна недовольно помахала веточкой, но когда мы слушали этих хвойных? Они вечно чем-то недовольны и почем зря сыплют на всех безобидными на первый взгляд иголками! — И снится нам не рокот космодрома, Не эта ледяная синева, А снится нам трава, трава у дома, Зеленая и теплая трава… В животике недовольно забулькало. Из неразборчивого урчания я поняла, что упоминание травки возбудило в нем аппетит. — Замечательно! Теперь, ко всему прочему, мне еще и есть хочется! И куда этот Пит пропал? Что вообще можно делать в кустах так долго? Зима на дворе! Он не боится себе что-нибудь отморозить?! Хотя… Его тело — его дело, я за собой-то уследить не успеваю — пальцы рук уже начали приобретать милый трупный оттенок, и никакие растирания не помогают от него избавится, про пальцы ног я вообще молчу — уже прошло несколько минут с тех пор, как я перестала их чувствовать. — Маленькой девочке Холодно зимой… Из лесу девочку… Что это за звук?! — Можем идти… — Тихо! — гаркнула я на парня. Вот какого ежика он так рано вернулся? Не мог еще пару минут в окопе посидеть? Я из-за него ничего не слышу! А может я ничего не слышу, потому что ничего не слышно? Может, у меня галлюцинации? — Ты слышишь? — Что? Он, как и я, замер, пытаясь прислушаться к окружающим звукам, которые так старательно заглушает бьющая по барабанным перепонкам тишина. — Такой странны звук… — прошептала я, прикрывая глаза. — Будто что-то не то шуршит, не то шелушится… Сыпется? — Ты хотела сказать «осыпается»? Я медленно (или мне так только показалось?) повернула голову в ту сторону, куда смотрел Пит. — Да вы реально издеваетесь… Оказывается, когда Темплсмит говорил, что оставаться на месте опасно, он не имел ввиду то, что мы можем замерзнуть. Он не беспокоился — он угрожал. Теперь я это знаю. А также я выяснила, что выражение «земля уходит из-под ног» можно использовать не только в переносном значении. В нескольких метрах от нас земля, подобно крепкому стеклу, которое ударили со всей силы, покрылась паутиной трещин. Большие трещины разветвлялись на маленькие, те в свою очередь делились на трещины поменьше, а белые куски земли, которые они отрывали друг от друга, подчинялись силе притяжения и падали вниз, в увеличивающуюся черную бездну. — Бежим! — крикнул Пит. Еще бы уточнил в какую сторону… А то ведь без него никто не догадается, что если земля падает, то нужно бежать как можно дальше и как можно быстрее?! Не-а, не догадается, а будет стоять и размышлять, воображая, что все вокруг идиоты и только она умная! Я… Беги, дура! Но с места меня сорвал ни внутренний пинок и ни слова Пита, а чей-то хриплый крик (Лиса?!) и пушечный выстрел, возвестивший о том, что нас осталось четверо.***
И вот мы бежим. Опять. Это было бы смешно, если бы не было так подло. Раньше спринт был для меня настоящим испытанием, после которого легкие редко оставались внутри, чаще я их выплевывала. Я уже не говорю о кроссе… Для меня пробежать километр — это все равно, что все круги Ада пройти! Это сначала кажется, что все не так плохо, как все рассказывали — вокруг твои друзья, они помогут, а под конец из ободранного воздухом горла на песчаную тропинку вслед за всеми внутренностями может вырваться только: «Убейте меня кто-нибудь!» И дело не в том, что у меня проблемы с выносливостью — нет, я могу на скакалке и десять и пятнадцать минут прыгать, а после этого чувствовать себя вполне живой, дело в том, что бег — это… «изобретение Сатаны». Я так и сказала нашему учителю физкультуры на последнем занятии, прямо перед тем, как поклялась, что больше никогда в жизни не буду бегать. И мне удавалось держать эту клятву — я даже когда опаздывала за подъезжающим к остановке автобусом не гналась, хотя прекрасно знала, что следующий будет только минут через пятнадцать — до начала Игр. Здесь я все время только и делаю, что бегу. От кого-то. От чего-то. Куда-то. За кем-то. За чем-то… Надо сказать, у Судьбы паршивое чувство юмора. За одно только я ей признательна — за то, что она поместила меня в тело Китнисс, потому как если бы я попала сюда в своем теле, то… Стоп. Если бы я была в своем теле, то меня бы не отправили ни на какие Голодные игры! Нет, Судьба, у тебя на шкале юмора ноль процентов! Ноль! Круглый такой нолик! Судьба меня услышала — я поскользнулась на скрытом под снегом заледенелом камне и упала, больно ударившись коленкой. — Ежик! Пит то ли почувствовал, что я отстала, то ли услышал мой полукрик-полурык и вернулся, чтобы помочь мне подняться. Встала я без проблем, но стоило мне опереться на ушибленную ногу, как… — Ежик! Ежик! Ежик, мать его, фаршированный ежиками!!! — Ты можешь бежать? — взволнованно спросил напарник, краем глаза следя за разрастающимся оврагом. Я помотала головой, не в силах сдержать навернувшиеся на глаза слезы. Как же это больно… Как же это не вовремя… Как же это не честно в конце-то концов! Это Пит должен был лишиться ноги! А я… А я устала… Но прежде, чем из моего рта успела вырваться какая-нибудь глупость типа «Оставь меня!» или «Спасайся сам!», что в принципе характерно для таких инфантильных героинь как я, меня подняли на руки. Хм… Правду что ли говорят — «все, что ни делается — делается к лучшему»? Ведь если бы Пит ранился, то я бы его ни в жизнь не дотащила, а он раз-два, раз-два (и так еще раз сто), и мы на месте. И вот мы-то на месте, и даже, как ни странно, Рог тоже, но ни теплой одежды, ни спичек не видно (нас обманули. Кто-нибудь удивился? Я нет), как и других трибутов. И если судить по падающим невдалеке деревьям, то либо Катон с Цепом уже несутся к нам, либо нас с ними скоро будет разделять гигантская бездна, и эти ежиковые Игры будут длиться целую вечность! — Я помогу тебе подняться… Я вопросительно посмотрела на Пита, не совсем понимая, о чем он говорит. — Залезть на Рог. — Зачем? — Все еще не догоняла я. — Если ты переживаешь, что земля под Рогом тоже начнет падать, то поверь мне — Рог упадет вместе с ней. — Так безопаснее. Для тебя. — Пит… Это так мило и одновременно так глупо, что я не совсем понимаю как реагировать. — Ты с ними один не справишься! Они же как два слона, а ты… Моська! — Как всегда я тебя не понял, но спасибо за оскорбление! — Пит… — Лезь! — отрезал парень тоном, который я не могла проигнорировать — тоном моего папы. — А я что-нибудь придумаю. Он помог мне вскарабкаться на Рог, что оказалось не такой легкой задачей. Недееспособность одной моей ноги плюс потерявшие чувствительность пальцы рук плюс хроническая усталость — все это не лучшие помощники, когда ты ползешь по золотому конусу, поверхность которого покрыта тонкой корочкой льда. Так или иначе, но с шестого раза у нас получилось запихнуть меня наверх. — Придумает он что-нибудь, — возмущенно шепчу я, пытаясь перевернуться с живота на спину и сесть так, чтобы не потревожить раненую ногу. — Ну конечно… Да ты даже нормальные предсмертные слова не успеешь придумать… Идиот! Как бы ему так помягче на это намекнуть, и при этом внушить веру в себя? Что если… О, нет… — Пит! Что бы ты там ни делал — поторопись! Катон весь в пятнах крови и кусках замерзшей грязи выбежал на поляну. Выбежал и замер. Гадко ухмыльнулся (по крайней мере я так думаю) и нырнул обратно в лес. — Куда он?! А ты, я гляжу, расстроился! Так хотелось побороться с большим злым профи?! Тихо! Ты же понимаешь, что злишься не на Пита? Успокойся! Не можешь помочь делом, так помоги хотя бы словами! — Могу только предположить… Он скорее всего решил, что против троих ему… — Троих? — Ну про мою ногу он не знает, а… зато видел, как мы с Цепом перемигивались. — Когда это было? — Это длинная и совсем неинтересная история!.. И видимо Катон решил сначала разобраться… Что за?.. Линия обрушения, оставляющая после себя свалку из упавших деревьев, камней и грязного снега, подобралась вплотную к поляне, вместе с ней в поле зрения попал вспотевший, но не выражающий никаких эмоций Цеп, очень эффектно выделяющийся на уцелевших частичках белого фона (никакого расизма — просто констатация факта!). Но если он здесь, то где тогда… — Сзади! Крик вырвался машинально, может где-то в глубине души я не хотела, чтобы Цеп умирал, а может я не хотела, чтобы вообще кто-либо еще умирал! Кроме Катона, разумеется, он та еще сволочь. (Ничего личного — просто констатация факта!) Самое удивительное, что Цеп меня услышал, или же почувствовал мой эмоциональный импульс (второй вариант более вероятен, потому как обрушение земли не самый тихий процесс в мире) — он обернулся, что было его роковой ошибкой. Как оказалось, именно это Катону и требовалось. Профи дождался, пока парень из Дистрикта-11 замрет, полоснул мечом по его икрам с такой силой, что тот рухнул наземь, и побежал, оставляя соперника, который, даже осознавая всю безнадежность своего положения, продолжал двигаться вперед, вгрызаясь окровавленными ногтями в промерзшую землю, на растерзание волне смерти, запущенной бессердечными распорядителями.***
Лавина обрушения засосала в свои пучины Цепа и принялась догонять улепетывающего со всех ног Катона. И вот когда казалось, что эта змеюка уже готова оттяпать впечатавшемуся в Рог Катону и первую, и вторую ногу, и остальные не менее дорогие ему части тела, обрушение прекратилось. Как всегда на самом интересном месте… Я так понимаю, ребятки уже к Квартальной бойне готовятся — яму вырыли, осталось только воды набрать. Катон тем временем, пока я любовалась окружившими нас руинами, от которых веяло пустотой и апокалиптичностью, немного оклемался, отошел от Рога, на стенке которого должен был остаться его кроваво-потный отпечаток, буквально на три метра — дальше начинался обрыв — и впился в меня пристальным взглядом. — Ну что, двенадцатая, вот мы и встретились… В любой другой ситуации, я бы ответила, причем что-нибудь довольно неприятное, да я бы и сейчас не промолчала, если бы не онемел язык. — А где твой женишок? Вот и мне интересно, куда он пропал. — Делает единственное, на что он способен? Прячется? Наверное, у меня за спиной. Но ведь даже не обернуться, чтобы проверить — сразу спалю всю контору. Значит, будем делать единственное, на что я способна в данный момент — тянуть время. — Да нет, — сказала я, сглотнув горьковато-кислую слюну. — Он в безопасности. Где-то там. — Я махнула рукой в случайном направлении. — Подальше от тебя. Видно было, что он не очень поверил в мой блеф, а точнее совсем не поверил, но тем не менее продолжил нашу маленькую игру. — Неужели, он оставил тебя одну? — Тоже считаешь, что мы тебя переоценили? Прощай чувство самосохранения, мне было очень приятно с тобой… жить! — А я ведь ему говорю: «Ну зачем там я? Смысл? Да с этим Катоном и простая белка справится!» Судя по тому, как что-то хрустнуло, те саблезубые твари и ему успели кровушку подпортить. — Переоценили… — протягивает он. — Так давай проверим правы ли вы. Спускайся! — Мне и тут хорошо… — пищу я. Он улыбается. Я так понимаю фраза «Тогда мы идем к вам» излишня. Ахах… Ежик! Пита упрекала, а сама ведь тоже еще не придумала предсмертные слова! А надо ведь что-нибудь в меру пафосное и патетичное, но при этом емкое и запоминающееся, и желательно с капелькой юмора!.. Аррр… Ничего в голову не приходит! Почему жизнь нельзя поставить на паузу?! Пауза не потребовалась. Будто из ниоткуда выныривает Пит и с яростным криком бросается на Катона, видимо, чтобы спихнуть того на останки деревьев, припорошенных снегом. Идиот! Какая зараза забыла ему объяснить, что главное правило любой атаки — это неожиданность! А вследствие этого — тишина! Какой же он… Я вижу, как меч Катона готовится к стремительному и точному удару, и глаза непроизвольно закрываются. Я не могу это видеть! Я не хочу это видеть! Ведь потом картина его убийства будет преследовать меня… целых две минуты моей недолгой оставшейся жизни. Как ни странно, эта мысль успокаивает, и я набираю достаточно смелости, чтобы поднять веки. Пит еще жив. Он даже каким-то образом умудрился выбить из рук противника оружие, и они начали бороться в рукопашную. Но ведь Пит сильный, да? Он же?.. Сможет одолеть машину для убийств? Вряд ли… Но как же тогда… Дура! Я — дура! Самая настоящая дура! Как я могла забыть, что у меня есть нож?! Нож, который я умею метать! Ну как умею… Бросать ножи в шкаф в спокойной обстановке — это одно. Когда на кону стоит жизнь дорогого тебе человека (а в извращенной перспективе еще и твоя) вероятность промахнуться увеличивается до 99%. Но если я не попытаюсь, у нас даже этого процента не будет. Я выдыхаю, прокусываю щеку, чувствую отрезвляющий вкус крови и сжимаю в холодной ладони холодное лезвие. Вцепившиеся друг в друга Пит с Катоном в пылу драки не заметили, как приблизились к краю обрыва. Так. Хватит прогонять перед глазами миллионы печальных вариантов развития событий. Пора действовать. — Пригнись! — крикнула я Питу, из всех сил молясь, чтобы Катон не последовал его примеру. Напарник, ни секунды не колеблясь, исполняет приказ. Я отсчитываю три удара сердца и бросаю. Только бы не в Пита… Только бы не в Пита… Только бы не в Пита… Вдох. Выдох. Да! Я попала! Но… В руку?! Нет! Как?! Я же… Катон пошатнулся, но выстоял, и с бешеной яростью рванул в мою сторону, на секунду забыв обо всем на свете. Этой секунды Питу вполне хватает. Его кулак врезается в живот соперника. Катон кричит, инстинктивно пытается ухватится руками за воздух и цепляется за куртку Пита. На какой-то страшный миг мне кажется, что сейчас рухнут оба. Но ослабевшие пальцы руки, из которой все еще торчал мой нож, оказались не способны на цепкую хватку, и Катон камнем падает вниз. Глухой удар. Хриплый выдох. И тишина. — Он мертв? — шепотом спрашивает Пит. Ответом ему служит выстрел из пушки. — Выходит, мы победили, Китнисс, — произносит он бесцветным голосом. — Да здравствуем мы, — отвечаю я без всякой радости, потому что знаю — нифига мы не победили. Раздается шорох, и я вздрагиваю, предполагая невозможное — Катон каким-то образом выжил и пытается выбраться из бездны, но нет — это земля начала возвращаться на свое законное место. Будто кто-то из центра управления играми нажал на перемотку, и почва, кусочком за кусочком стала восстанавливаться в той же последовательности, в какой рассыпалась, за одним маленьким исключением — образовавшихся ям, на дне которых лежали тела Катона и Цепа. Пит ждет, что за ними прилетит планолет, ждет победного рева труб, а я пытаюсь смириться с пульсирующей болью в ноге и думаю — что же мне теперь делать? — Эй! — кричит Пит в небо. — В чем дело? Ему предсказуемо никто не отвечает. — Может, нам уйти подальше от тела? — предлагает парень. — Давай, — киваю я, так как ничего другого не остается. Пит помогает мне спуститься по Рогу вниз, и мы выдвигаемся в сторону озера, но до него не доходим — я ломаюсь на середине пути и падаю на землю, укрытую мягким одеялком снега. Пит, у которого сил осталось не больше, чем у меня, не садится, а пристально вглядывается вдаль и с облегчением выдыхает, когда появляются планолеты и забирают тела павших трибутов. Надеется, что сейчас и за нами прилетят. Но ничего не происходит. — Чего им еще нужно? — произносит Пит слабым голосом. — Не знаю, — лгу я. Не успевает Пит задать очередной вопрос, как по арене прокатывается многократно усиленный голос Клавдия Темплсмита. «Приветствую финалистов Семьдесят четвертых Голодных игр! Спешу сообщить вам об отмене недавних изменений в правилах. Детальное изучение регламента показало, что победитель может быть только один. Игры продолжаются! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!» На миг раздается шум помех, и наступает тишина. — Если подумать, этого следовало ожидать, — спокойно произносит Пит. Я с трудом, морщась от боли, встаю, он качает головой и медленно идет ко мне, доставая из-за пояса нож. Серьезно?! То есть с Катоном он боролся руками, а для меня и ножа не пожалел?! Я прям польщена! Какой же он все-таки… Он подходит и сует нож мне в руки. — Сделай это. Я молчу. — Ты должна. Я знаю. — Иначе они выпустят каких-нибудь переродков или придумают что-нибудь похуже. Нет ничего хуже переродков. Но это не важно. Я уже все решила. И его аргументы излишни. Поудобнее перехватываю рукоятку ножа и смотрю в печально-решительные голубые глаза. В голове всплывают обрывки почти позабывшегося разговора. — Пит… «А если я здесь умру, я очнусь у себя в теле?» — Все в порядке. «Надеюсь, ты не собираешься это проверять?» — Китнисс… «Нет, конечно, я же не дура!» — Я люблю тебя… — А я дура… — Нервно смеюсь я, вонзая нож куда-то в район сердца. Это были самые идиотские последние слова. И за ними последовали не менее идиотские последние мысли. Если бы я сейчас снимала собственную смерть, то скорее всего начала бы с крупного плана, а потом постепенно отдаляла камеру, пока распростертая на снегу девушка не превратилась бы в едва различимое кровавое пятно. Красный на белом — это ведь так красиво… А еще я бы подложила музыку! Только вот какую… Тараканы, вы же в этом лучшие! Спойте мне, пожалуйста, мою последнюю песню! Они, как это водится, пошушукались, немного поспорили, но в итоге решили закрыть глаза на то, что я их очень сильно обидела, достали скрипки и исполнили мою последнюю просьбу. Мы с тобой не будем в финале… Капля за каплей. Тьма за светом. Ветер. А штиль придет с рассветом. На завтрак — вопросы, все ответы… В обед. Капля за каплей. Боль за болью. Душа покидает тело с кровью, И кажется — все спасешь любовью… Но нет… Мы с тобой не будем в финале… Да, я помню — там, на вокзале, Что вернемся всем обещали… Мы солгали… Мы с тобой не будем в финале, Хоть боролись, честно играли, Но звезды с небес не достали… Мы упали…
Примечания:
Вот как-то так...
