Туда! И надеюсь, обратно...

Судьба всегда предлагает тебе два альтернативных варианта — тот, который тебе следовало бы выбрать, и тот, который ты выбираешь. Грегори Дэвид Робертс

      Мечтам о сне суждено было оставаться лишь мечтами. А вот мечты о мытье… Что можно сказать по этому поводу? Бойтесь своих желаний, потому что они имеют привычку сбываться!       «Дома меня ждет лохань с горячей водой»       Согласна, вкус у предложения приятный, с эдаким легким деревенским привкусом. Однако, лохань? Да это даже на корыто из сказки о рыбаке и рыбке не похоже! Да и вода была горячей где-то… в прошлой жизни. Но альтернативы, кроме как ходить грязной, нет. Придется мыться. Как-то…       Вымыться не вымылась, но пару слоев грязи отскребла, а когда надела платье, приготовленное мамой, вообще почувствовала себя человеком.       Платье, приготовленное мамой… Я не помню свою маму. Я ее, конечно, видела на фотографиях и даже на видео, но… Я ее не помню. Она умерла, когда мне было два года. Единственное, что у меня осталось на память о ней это Йети, которого она выбирала, но не успела подарить.       — Давай сделаем тебе прическу?       Обернулась и увидела маму Китнисс, ставящую рыбу в печь.       — Давай, — я пытаюсь улыбнуться и отрешиться от всех негативных мыслей, коих в голове предостаточно.       Она тоже улыбается, вытирает руки и подходит ко мне.       Пока она занимается волосами, у меня есть время, чтобы ее рассмотреть. Приятная женщина с голубыми глазами, обрамляемыми мешками и морщинами. Внешность у нее просто… мамина. По-другому не сказать. Наверное, теперь, как бы я ни старалась припомнить старые фотографии, привольно расположившиеся на полках и рабочем столе, при слове «мама» у меня в голове будет возникать портрет этой женщины, только с темными волосами.       — Ты такая красивая… — раздается еле слышный шепот Прим. Внимательно вглядываюсь в потрескавшееся и почерневшее зеркало. И вправду красивая… Только это не я.       Печально склоняю голову на бок так, чтобы можно было увидеть отражающуюся девочку.       — Ты в тысячу раз красивее.       Она улыбается и расправляет юбку, я замечаю, что край ее блузки выбился наружу, что невольно заставляет меня улыбнуться.       — Хвост заправь, утенок.       — Кря-кря… — хихикает она, поправляя блузку.       — Иди обедать, чудо!       Она согласно кивает и бежит за стол.       Слегка подрагивающими глазами смотрю ей вслед. Смогу ли я спокойно смотреть как ее забирают на бойню? Такую светлую искреннюю ранимую… Она же еще совсем ребенок и… Так. Еще ничего не случилось, еще ничего не известно. Не факт, что вытащат ее имя. Ведь я же сюда попала и могла нарушить что-то, оборвать какие-нибудь ниточки, может быть, кусочки пазла не сойдутся! Да. Точно! Эффект бабочки, по-моему, это так называется.       Хотя, кого я обманываю? Это просто оправдания, играющие роль либретто в моем спектакле одного актера, сопровождаемого музыкой из Юноны и Авось.

Я туда никогда не отправлюсь! Я туда ни за что не поеду!

***

      С черствым хлебом я справилась нормально, а вот козье молоко… Помню, как в первый и последний раз пробовала козье молоко, не смотря на то, что мне тогда было шесть лет. Меня мало того, что сразу вырвало, так еще и тошнило неделю при взгляде на любой молочный продукт и шерстяную одежду. Если бы на меня не смотрели две пары глаз, явно не понаслышке знающих, что такое голод, я бы не одолела и одной десятой стакана. Но все равно, выпив одну треть, отдала стакан Прим, сказав, что сыта.       Обычно эту фразу употребляю в нашей школьной столовой. Туда заходишь, смотришь на ту серо-зеленую субстанцию, которую тебе предлагают, заверяя, что это макароны, и понимаешь, что ты не голоден, совсем.       В час мы выходим из дома и вместе с остальными идем по направлению к площади.       Женщины, мужчины, старики, дети. Все, вроде как, нормально одетые, даже умытые, вполне опрятные, но… лично я так себе зомби-апокалипсис представляла. А то, что я здесь чужая только увеличивало биение сердца, создавая ощущение, что меня сейчас разоблачат и окружат…       И съедят мой мозг!       Было бы чего там есть… и я бы никогда не попала в такую ситуацию.       Но, не смотря на скорость, которой позавидовала бы самая быстрая улитка, и общее похоронное настроение, до площади добрались быстро.       Площадь могла бы быть по-настоящему зловещей, если бы не была излишне театральной. Расставленные по периметру миротворцы напоминали почетный кремлевский караул, а еще точнее, игрушечных солдатиков. Вроде выглядят внушительно, но страха никакого не вызывают, причем не только у меня, у всех остальных тоже — они и так напуганы, что больше просто некуда. А вспышки камер и внимательные взгляды телевизионщиков только увеличивают ассоциацию с хорошо поставленным представлением, с потрясающими декорациями, и, к сожалению, с плохим сценарием.       Полотно молчания, накрывшее площадь, разрывает бой часов, возвещающих о начале жатвы. На сцене наконец-таки начинается движение, а вслед за ним над головой проносится голос мэра.       — Здравствуйте, дорогие и уважаемые жители Дистрикта-12!       Эм… Видимо, дяденька решил не тянуть резину и начал сразу вешать лапшу на уши.       — Сейчас, когда у нас все так хорошо в нашем настоящем, — без комментариев. — И мы можем не волноваться за наше будущее, — а смысл за него волноваться? Дожить бы сначала до этого будущего. — Нам остается только вспоминать наше прошлое.       Не убавить, не прибавить!       Хотя, нет, на счет «не убавить» я поторопилась. Мэр начал десятиминутную лекцию по истории Панема, а вследствие и по истории Голодных игр, завершив ее рассказом правил. А то их никто не знает!       — Сегодня начинаются новые Голодные игры. Это время раскаянья и время радости, — продолжает заливаться он. — Время, когда мы можем вынести печальный урок жестокой, но справедливой истории, и время, когда мы можем болеть за наших отважных ребят и надеяться на их скорейшую победу.       Вот же гад. Просто лицемерная сволочь. Я бы посмотрела как ты поиграл, я бы даже поболела… за твоих соперников.       Но гневные мысли прервало появление Хеймитча Эбернети. Вот это человек, видимо дальний родственник нашего трудовика, только более харизматичный. Я даже присоединяюсь к немногочисленным аплодисментам, из-за чего на меня косо посматривают ровесники. Да смотрите сколько хотите! Мы не в музее, я за просмотр денег не беру. А зря…       Когда же Хеймитч наваливается на Эффи Бряк, с которой только чудом не слетает башня розовых волос, я тем же чудом удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. А вот операторы не сдержались, с крыш падает смех, телезрители тоже наверняка не сдерживают улыбки. Мэр лишь грустно качает головой и, не придумывая ничего лучше, приглашает Эффи Бряк к микрофону.       Она вырывается из объятий Хеймитча и бежит к кафедре. Зашибись. Я на таких каблуках не то, что ходить, даже стоять не смогла бы, а она бежит. Да ей памятник можно поставить. Хотя, боюсь, что памятник тоже не устоит. Какие каблуки… Ужас!       — Поздравляю вас с Голодными играми! — Провозглашает она, пытаясь поправить слегка накренившийся парик. — И пусть удача всегда будет на вашей стороне! — Она немного выждала, видимо рассчитывая услышать воодушевленную реакцию толпы, но так и не дождавшись, продолжила. — Вы не представляете, какая для меня честь, находиться сейчас здесь, среди вас, и разделять ни с чем не сравнимую атмосферу Голодных игр!       Конечно, не представляем. Как можно представить то, чего нет?       — А сейчас мы наконец-то дождались этого волнующего, будоражащего кровь момента. Сейчас мы узнаем имена тех, кто будет отстаивать честь дистрикта двенадцать на семьдесят четвертых Голодных играх! — ладно еще акцент, но ее тон… это что-то… — Сначала дамы! — взвизгивает она и спешит к правому шару. Запускает в него свою руку и роется. Толпа замирает, а у меня в голове закрутилось.       Ну давай, давай, давай!       Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!       Эффи наконец вытаскивает одну из бумажек и возвращается к микрофону.       У меня сводит живот.       Пожалуйста! Ну нельзя же… ну давай… Пожалуйста!       Расправляет листок и, улыбнувшись…       Нет!       …она ясным голосом произносит.       — Примроуз Эвердин.       Зараза. Сволочь!       Там тысячи, тысячи этих, ежик их возьми, бумажек! Но нет, тебе надо было вытащить именно эту! Зараза!       Я поворачиваю голову и вижу, как мимо меня проходит Прим, с подрагивающими кулачками, с поджатыми губами, на ватных ногах, с неизменно торчащим утиным хвостиком блузки. Не выдержав, закрываю глаза.       Какая… какое мне дело до судьбы этой девочки? Она же мне никто! Она… она вообще всего лишь книжный персонаж! И когда я вернусь…       Но если нет? Я же ни за что себе этого не прощу! К тому же я здесь не выживу, ни в этих условиях. А так, хотя бы поживу несколько дней в нормальной обстановке.       — Я… — Прикусываю язык, но открываю глаза. — Я доброволец! — Все с ужасом и неверием смотрят на меня. Если бы я могла увидеть себя со стороны, посмотрела бы точно так же, еще бы и пальцем у виска покрутила. — Я хочу участвовать в играх!       Качаю головой. Я чокнутая. Но я же все правильно сделала, да? Прим бы там и минуты не продержалась! А я за те две, что там пробуду, смогу хотя бы Отче Наш прочитать.