Часть I. Трибуты. IV
14 августа 2015 г., 19:20
Человек он умный, но чтоб умно поступать одного ума мало. Федор Достоевский. Преступление и наказание
Стараясь не обращать внимания на душераздирающий крик Прим. — Нет, Китнисс! Нет! Не ходи! Я с гордо поднятой головой попыталась пройти к сцене, но девочка вцепилась в меня и отпускать явно не собиралась. — Нет, Китнисс! — Отпусти! Немедленно! Гейл, ну где же ты, когда ты так нужен? Он тут же выпрыгивает из толпы и оттаскивает изворачивающуюся и брыкающуюся Прим. Я оборачиваюсь, пытаюсь улыбнуться, но, в конце концов, просто киваю. — Давай… Китнисс, иди. — Он кивает в ответ и уносит Прим к маме. Глубоко выдыхаю и поднимаюсь на сцену. — Браво! — ликует Эффи. — По истине душераздирающие события происходят у нас, в Дистрикте-12! Иди ко мне, моя кисонька! — после этой фразы ноги увязли в сцене, и мне пришлось приложить неимоверные усилия, которые не очень-то хотелось прилагать, чтобы подойти к Эффи. — Как тебя зовут? — вопрошает она, слегка приобнимая меня. — Китнисс Эвердин, — говорю на удивление четко и громко. — Держу пари, это твоя сестренка! Не дадим ей увести славу прямо у тебя из-под носа, верно? — Если бы это была Алинка, я бы с удовольствием поделилась даже не капелькой, а ведром этой самой славы. — Давайте все вместе поприветствуем нового трибута! Она захлопала, но ее никто не поддержал, что в принципе не удивительно. И вот он, жест, означающий признательность и восхищение, жест, которым прощаются с тем, кого любят. Вот каким он должен быть! Подталкивающим к горлу ком, вызывающим чувство, что ты сделала что-то значимое. Это такое удивительное ощущение, когда на тебя смотрят с уважением и надеждой. На меня так никто и никогда не смотрел. Напряженность развеивается вместе с криком Хеймитча. — Посмотрите! Смотрите на нее! — орет он, вырывая меня из объятий Эффи, и до этого видимо сказался шок, а сейчас боль вернулась, и я до крови прикусываю губу, чтобы не вырвался стон боли. — Вот это я понимаю! Она — молодчина! Не то, что вы! — Они наконец-то отпустили меня. Это не опечатка. Под ними я подразумеваю Хеймитча и его перегар. Я даже не берусь говорить от чего мне было хуже — от его медвежьих объятий или от его тошнотворного запаха. — Вы трусы! Трусы! И он, не успевая в очередной раз открыть рот, валится со сцены, предварительно выполняя незамысловатое сальто в попытке удержать равновесие. Его лицо, когда он осознал, что под ним нет твердой поверхности… Это что-то… А его взметнувшаяся рубашка, приоткрывающая небольшой пивной животик… Честно, стоило стать добровольцем только ради билета в первый ряд на это представление. Хеймитча уносят, а Эффи, улыбнувшись еще более лучезарно, из-за того, что грубый мужлан виноватый в том, что ей до сих пор приходится придерживать парик, исчез, продолжила вещать. — Какой волнующий полный неожиданностей день! И он еще не закончился! Пришло время узнать кто же составит пару нашей очаровательной Китнисс! Она отправилась к левому шару, быстро вытаскивает первый попавшийся листок, но застывает у кафедры. Думает потянуть паузу и накалить нервы? Сделать это лично мне ей не удастся, я то знаю, что она сейчас скажет: — Пол Маккартни! Ну вот, я же… Что?! Это… эм… кхр… В таком же… (блин, у меня в уме только одно, нецензурное слово) пребывала вся толпа. И главное, никто не пошевелился. «Шутка! Пит Мелларк! — выдал один из моих таракашек, отвечающий за искажение поступающих в мои уши слов.— Конечно же, она сказала Пит Мелларк! Что еще она могла сказать?.. Я просто пошутил, наивная ты моя девочка…» Мда… Кхм… Мда… У меня нет слов. Просто нет слов. Как любит говорить наша любимая учительница математики: «Сплошные знаки препинания, и те неприличные!» Пошутить он решил… Нет, я помню, как однажды я не расслышала, что мне сказала моя подруга — «Ему надо убить Ниццу», или «Ему надо купить пиццу». И как разумный человек склонялась к первому варианту, но, зная любовь своих тараканов к розыгрышам, решила уточнить. Как оказалось, она сказала «выбить зуб». Но тогда я была молодой и наивной (а сейчас-то уже и песка почти не осталось — весь высыпался) и это было прикольно, а сейчас… Кхм… нет, у меня нет слов. Хотя… хреновое у вас, ребятки, чувство юмора! Кхм… у меня сейчас истерика начнется. Кхм… Потуги только увеличиваются, когда я вижу Пита. Кхм… Да что же такое-то? Меня впервые в жизни лишили дара речи. Но… Это Пит? Эм… Люди, вы уверены, что среди вас нет Пола Маккартни? Мне что-то подсказывает, что картинка будет получше. Нет, я конечно, понимаю, что это все шутки, но… Такое знакомое чувство… Будто ты смотришь фильм, снятый по твоей любимой книге и вроде все хорошо, декорации отменные, музыка офигенная, режиссер один из самых лучших и тут… нет, не плохой… Не тот главный герой. Так и тянет схватить ведро с попкорном и кинуть его в экран. Но экрана нет, попкорна тоже (вот это, кстати, очень жалко, потому как кушать хочется), с мольбой глядеть на небо в надежде, что вместо этого парня появится другой — бессмысленно. Так что остается лишь… — Пожмите друг другу руки. — Но это не голос Эффи, а голос мэра. Я настолько обалдела, что отключилась от действительности? Теперь вы понимаете насколько меня это потрясло? Боже… Я уже с кем-то разговариваю… Не с тараканами ли, явно кишмя кишащими в моей голове? Может, я все-таки сошла с ума? Это бы многое объяснило. А ладонь у Пита приятная, теплая, но немного потная. Он смотрит мне в глаза, (кстати, а глаза у него красивые выразительные, пожалуй, если растормошить челочку, он будет очень даже ничего), немного хмурится, но слегка пожимает мою руку. Мы отворачиваемся к толпе. Звучит гимн Капитолия. Очень торжественный величественный, но пока, из всех услышанных мною гимнов, а я очень люблю смотреть Олимпийские игры, так что переслушала их не мало, гимн Российской Федерации — лучший (ага, патриотизм и все-такое). Я вот сейчас заметила, что люблю всяческие игры — Голодные игры, Олимпийские игры, Армейские игры, компьютерные игры, Жестокие игры… Может, это все произошло только потому что я люблю их?.. Так и запишем — я страдаю за любовь! Да.***
Как только заканчивается гимн, нас окружает группа миротворцев, под неустанным контролем которой мы идем к дому Правосудия. Меня отводят в комнату и оставляют в одиночестве. Комната роскошная, очень роскошная, я бы даже сказала, слишком роскошная. Бархат, которым обиты все кресла, диван, пол, даже стены, очень приятный на ощупь, но очень тяжелый на глаз, нельзя же так перебарщивать. Помню, мы недавно с классом ходили на экскурсию во дворец Меншикова, там одна комната полностью изложена гжелевской плиткой. Она безусловно очень дорогая, как ни крути — ручная работа, изящная, красивая, но не в таком же количестве! Это все равно что съесть килограмм икры за раз. В одиночестве меня надолго не оставили. Вскоре пришли сестра и мама. Не мои сестра и мама. Но когда Прим запрыгивает ко мне на руки, даже не смотря на боль, мне очень не хочется ее отпускать, но надо… Надо дать им советы, инструкции, однако… Я не могу. Я ведь ничего не знаю. Что-то путано начинаю мелить про то, что не надо брать тессеры, не надо бросать школу, добавляю про сыр, молоко, помощь Гейла. Моя бессвязная речь обрывается очень быстро. Одни слова я помнила очень хорошо, но никак не могла найти у себя в душе морального права их произнести. Я беру женщину за руку и пытаюсь сказать как можно тверже. — Слушай. Послушай меня, пожалуйста. — она кивает, готовая внимать моим словам. Блин. Никогда не думала, что буду поучать старшего, тем более маму. — Ты не должна… уходить снова. Она покаянно опускает взгляд. — Я знаю. Я не уйду. В тот раз я не справилась. — Теперь ты обязана справиться. Ты не можешь оставить Прим совсем одну. Я уже не помогу. — Я была больна, — она крепче сжимает мою руку. — Я бы смогла себе помочь, если бы у меня были лекарства. — Пожалуйста, сделай так, чтобы они у тебя были. И позаботься о Прим. Я поглаживаю девочку по голове. — За меня не волнуйся, Китнисс. — Она берет мое лицо в свои маленькие ручки. — Попробуй победить. Ты быстрая и смелая. У тебя может получиться. Нет, у меня точно не получится. У Китнисс получилось бы, но она не я. Точнее — я не она. Неважно. По любому мне ничего не светит. — Может быть, — все-таки выдавливаю из себя. — Я хочу, чтобы ты вернулась. Ты ведь постараешься вернуться? Постарайся пожалуйста, очень-очень! — умоляет она. — Конечно, я постараюсь. — Но не более. Миротворец появляется вовремя, потому как еще чуть-чуть и я расплачусь. Только успеваю выдохнуть: «Я уже люблю вас» и они скрываются за дверью, в проеме которой через секунду появляется мужчина. Большой красный, немного неуверенный и только издалека похожий на Пита. Он проходит, садится на бархатное уродство, из-за чего мне тоже приходится сесть, и нервно теребит в руках что-то вроде шапочки. Долго он молчать будет? А здесь так душно. Пока я оглядываю комнату в поисках чего-нибудь похожего на веер, а лучше на биту или лом, чтобы выбить эти окна к ежику, пекарь опомнился, достал из кармана куртки белый бумажный кулек и вручил его мне. — Спасибо, — киваю я. … Вот, не люблю я эти напряженные паузы. Не зная, что еще делать, я разворачиваю кулек и начинаю грызть достаточно вкусное печенье. — Какое небо голубое… — протягиваю. Пекарь дергается. — Что? — Печенье вкусное, говорю. — Да. — Он кивает и снова замолкает, и молчит до прихода миротворца. Тогда он встает и роняет. — Я присмотрю за малышкой. Голодать не будет не сомневайся. Где Китнисс могла разглядеть фальшь? Лично я видела, что он говорит абсолютно искренне, да и не похож он на человека, способного заговорить зубы. После пекаря очень большим контрастом отдавало стремительное появление Мадж. — На арену разрешают брать с собой одну вещь из своего дистрикта. Что-то напоминающее о доме. Ты не могла бы надеть вот это? Она протягивает брошь. Голосок культурного человека во мне залепетал: «Ну что ты, это такая дорогая вещь, я не могу ее принять», но более громкий и жадный голос кричал: «Отдай сюда немедленно!» Хорошо, что Мадж не стала дожидаться моего ответа и приколола брошь к платью. — Пожалуйста, не снимай ее на арене, Китнисс. Обещаешь? — Конечно, — это обещание будет не трудно сдержать. Наконец приходит Гейл. Он влетает и обнимает меня. Да что же это такое? Я же не плюшевый зайчик, чтобы меня так мучить. Стон все-таки сдержать не удается. Гейл тут же отпрянул. — Прости. Это все еще ты? — Немного поморщившись, киваю. — Но ты ведь... ты сможешь победить? Хотя бы попробовать… — Попробовать — это всегда пожалуйста! Но победить — нет. Это не ко мне! — Но лук… — Да какой лук?! — Истерика не за горами, опять. — Я этот лук сегодня впервые в жизни в руках держала! — Да? — Да. — Это плохо. — Думаешь? Он вздыхает и садится на диван, я присаживаюсь рядом. — Мне вот какая мысль в голову пришла. — Гейл прислушивается. — Она мельком пришла, я на нее даже внимания сначала не обратила. А если я здесь умру, я очнусь у себя в теле? Он пожал плечами, а затем немного подозрительно скосил на меня глаза. — Надеюсь, ты не собираешься это проверять? — Нет, конечно, я же не дура! — В отчаянии закидываю голову и закрываю глаза. — Боже, почему я не дура? — А что в этом хорошего? — Если бы я была дурой, я бы не читала, и ничего бы этого не было! Ударила диван. Подумала и ударила еще раз. И еще раз. И еще один маленький разочек, контрольный так сказать. — То есть ты попала в тело Китнисс, прочитав книгу? Я кивнула, не желая отрываться от избиения дивана. — Ты не помнишь о чем была книга? — Из меня вырвался нервный смешок. — Она не может тебе как-то помочь? — Ну конечно, она… — Замираю. Я все-таки дура. Как я могла не подумать об этом раньше? Ведь формула победы у меня перед глазами! Точнее в голове, но это не важно! Главное, что теперь я знаю, что делать! От переполнения чувств, я даже обнимаю Гейла, но лишь на мгновение. И не потому что стало неловко, а потому что осознала. — Чтобы победить, надо сделать все как Китнисс, но чтобы сделать все как Китнисс надо уметь стрелять из лука. А я не умею стрелять из лука. — А что ты умеешь? — аккуратно интересуется он. — Решать тригонометрические уравнения. И не надо смотреть на меня как на сумасшедшую! Наши учителя заверяют, что нам это в жизни пригодится! А так как моя жизнь подходит к концу, я подумала, что время настало. Видимо нет. — Еще я петь умею. — Самый жизненно спасительный навык. — И играть на фортепиано. — И все? — И все. — Да... не густо… Ага… Стоп. — Нет! — Как же я могла забыть? — Я умею метать ножи! Ну как — умею... метала когда-то. Меня папа учил. — Он тебя больше ничему не учил? — Учил. Шашлык делать. — Что делать? — Они тут даже этого не знают? Бедные люди. — Мясо жарить. — Вот. Это тоже очень хорошо. — Он встает и смотрит мне в глаза. — Вспомни все, чему тебя учил отец. Возвращаются миротворцы. — И знай, я верю в тебя! Неожиданно. Вряд ли я смогу оправдать эту веру. Но я сделаю все, что будет в моих силах. То есть, съем шашлык и спою песню.
