Глава 8.
17 октября 2016 г., 18:14
Признаться, у Дова было намного лучше. Учёный мне выделил уютную комнатку на втором этаже, окнами выходящую на небольшой зелёный дворик. Хозяин дома не отличался педантичностью и аккуратностью, что было также свойственно мне и что очень не нравилось экономке мадам Анри. Поначалу она не была в восторге от появления в доме нового незнакомого человека. Также старушке не нравилось во мне три вещи: моя одежда, мой макияж (привычка из двадцать первого века) и мой ломаный немецкий. Позже я понял, что её недовольство мной и моим внешним видом просто было связано с недовольством молодым поколением в целом. А-ля "В наши времена..." свойственно не только нашим дедам и бабкам, но и более старым поколениям, включая это. Однако я был вежлив с ней, и вскоре её отношение ко мне смягчилось.
Как Дов и обещал, скоро у меня появились документы. Я не стал спрашивать, где и каким образом он это сделал, но учёный, вручая мне паспорт, туманно намекнул на нужных знакомых.
И вроде бы я теперь должен был тихо-мирно жить-поживать, пока Дов кропотал над книгами в поисках какой-либо информации об Ордене, но мне необходимо было что-то делать. И, к счастью для меня, обстоятельства не заставили себя долго ждать. Через пару дней после моего переселения к нам в двери постучалась Констанц. В это время мы с Довом находились в его кабинете: учёный читал, а я тихо играл на гитаре. Увидев девушку, робко заглядывающую к нам через приоткрытую дверь, я радостно встал, идя ей навстречу.
— Констанц! Я рад тебя видеть, — посадив её в кресло, я представил девушку Дову. Они обменялись любезностями, и Констанц повернулась ко мне.
— Вольфи, я пришла по делу.
— Что-то случилось дома? — забеспокоился я.
— Нет, всё хорошо, только... — девушка помялась и полезла в карман своего плаща. Оттуда она вынула смятый, обгорелый конверт, который уже явно был раскрыт и прочитан. — Вчера нам пришло письмо на твоё имя от герра Розенберга, директора Бургтеатра. Матушка раскрыла его и прочла. Там говорилось, что тебе предлагают сотрудничество и ждут твоего ответа, и мама выкинула письмо, хотела сжечь. Я успела его спасти и, в общем, вот... — она протянула мне конверт, опустив взгляд в пол.
— Спасибо, Станси, — произнёс я голосом, полной глубокой благодарности. Боже, какая удача! Она просто чудо! В порыве чувств я поцеловал руку девушки, зардевшейся от радости краской.
— Я не хочу, чтобы интриги моей матери что-то тебе испортили. А теперь мне пора идти — никто не знает, что я ушла из дома, — девушка поклонилась Дову и быстро вышла из комнаты.
— Эта девушка тебя любит, — заключил Дов, как только за ней закрылась дверь.
— Я знаю, — из моей груди вырвался печальный вздох, — и мне её жаль.
— Из-за времени, — с пониманием сказал учёный.
— Даже не из-за этого, — я обернулся и испытывающе посмотрел прямо в глаза Дова, — меня не интересуют женщины.
— То есть... — Аттья замялся, — ты... содомит?
— Ну... да.
Признаться, я почувствовал облегчение, сказав правду Дову. И пусть бы он сейчас отказался от своей помощи, назвал бы еретиком или начал бы орать — я бы понял. Но я никак не ожидал того, чтобы он, поджав губы, глубоко задумался над услышанным.
— В вашем времени это считается нормальным? — спросил он в итоге.
— Ну... Где-то да, где-то нет... Но терпимость всё же есть.
— А как на это смотрит церковь?
— По-разному... но в некоторых странах даже разрешены браки между двумя мужчинами или женщинами.
Я удивился ещё больше, когда вместо отвращения на лице учёного я увидел выражение глубокого изумления, даже улыбку.
— М-да, — со смешком выдал он, — ты, Микель, поражаешь меня всё больше и больше.
— Вам не отвратительно? — с осторожностью задал я волнующий меня вопрос.
— Друг мой, — Дов подошёл ко мне и взял за плечи, — я учёный — религия меня мало волнует, если ради своего положения она готова опровергнуть истину. Хоть и далеки времена кровавого Средневековья, но если Папа Римский готов отправить в тюрьму человека за то, что тот сказал о незначимости человека в сравнении с Великой Вселенной, то увольте!
— Кстати насчёт Вселенной: человек ступит на Луну ещё до моего рождения, — выдал я.
— Тем более! — воскликнул он, и мы оба рассмеялись.
***
Как оказалось, в письме Розенберг звал меня в течение недели навестить его в театре для работы, которую мне предложил император. Я отправил ему положительный ответ и явился в Бургтеатр на следующий день с огромной папкой своих работ. Я вошёл в кабинет директора, и мой взгляд в первую очередь упал на статную фигуру Сальери, расположившегося напротив Розенберга через стол. У меня перехватило дыхание. Не знаю, сколько бы я так стоял, глядя во все глаза на маэстро, но меня позвал Розенберг. — Присаживайтесь, молодой человек. Смутившись, я поклонился мужчинам и сел прямо напротив Сальери, от которого всё так же веяло холодным величием. Он явно избегал смотреть мне в глаза, глядя на что угодно, лишь бы не на меня, из-за чего сердце больно кольнуло. — Итак, герр Моцарт, — начал говорить Розенберг, пристально глядя на меня, — Его Величество желает, чтобы вы работали под началом герра Сальери. Признаться, у императора возникают иногда странные желания, — по его несколько пренебрежительному тону я понял, что выбор Иосифа II директор не одобряет. — Однако я не буду отрицать, — продолжал он, — что эта идея не так уж и плоха. Мы с герром Сальери уже обсудили этот вопрос и решили таким образом: к назначенному сроку вы вместе напишете небольшой концерт для оркестра. Мы, так сказать, посмотрим, чего вы стоите. Но при этом вы должны будете какое-то время уделять урокам, которые вам будет давать Сальери, потому что, хоть ваша музыка и нравится императору, она несколько не соответствует тому, что сейчас приветствуется. Если дело пойдёт — Его Величество, возможно, закажет и оперу. Если нет — мы будем вынуждены с вами попрощаться, — сказано это было таким тоном, что сразу было понятно, что второй вариант развития событий устраивает моего нанимателя гораздо больше. Я сглотнул вставший горле ком и как можно сдержаннее кивнул в знак согласия. — Чудесно. Оставляйте свою партитуру и можете идти. Герр Сальери напишет вам в ближайшее время. Встав и поклонившись, я вышел из кабинета. Стоило мне закрыть за собой дверь, с меня будто спало всё напряжение. Меня здесь явно недолюбливают, но что поделать? Придётся терпеть, тем более что работать я собираюсь с самим Антонио Сальери! Ещё какое-то время я походил по коридорам театра, любуясь убранством, росписью стен и лепниной. Бургтеатр восемнадцатого века оказывал странное воздействие, будто ходишь по старинному дому, сохранившемуся ещё со времён царя Гороха, и думаешь: "Господи! Да здесь же когда-то были люди! Двести-триста лет назад, и всё сохранилось точно так же, как было при них!" Но разница была лишь в том, что я сам нахожусь во временах царя Гороха, что ещё более странно. Я был здесь, когда в очередной раз бегал по собеседованиям, но тогда я уходил с переговоров не в таком хорошем расположении духа. Поэтому у меня возникло странное ощущение дежавю, когда я шёл через холл к выходу. Вскоре я вышел на улицу и стал ждать свой экипаж. Спустя пару минут я увидел выходящего из театра Сальери, и снова моё сердце сделало радостно-болезненное сальто. Завидев меня, капельмейстер направился в мою сторону. "Он хочет поговорить со мной?" — только и мог в волнении подумать я. Сердце застучало сильнее. — Герр Моцарт, — произнёс он, обращаясь ко мне. Тут я понял, что слышу этот голос всего лишь во второй раз, но я уже стал улавливать характерную ему чёткость каждого произнесённого слова, сказанного тихо, но слышимо. — Позвольте мне задать вам один вопрос, прежде чем мы расстанемся. — К-конечно, герр Сальери. — Поговаривают, что ваша манера игры, — сказал музыкант, специально выделяя слово "манера" пренебрежительным тоном, — привезена из Италии. Позвольте узнать, где же именно вы её взяли? — В Чериньоле, — я не стал лукавить, назвав свой родной город, но Сальери вдруг посмотрел на меня со снисхождением, с каким взрослые смотрят на детей, сморозивших какую-нибудь глупость. От этого меня неприятно передёрнуло. — Я не знаю, герр Моцарт, кто вы на самом деле и откуда, — эти слова, явно имеющие какой-то подтекст, заставили меня внутренне сдаться от волнения и беспокойства, — но хочу вам дать один совет, — сказав это, Сальери подошёл ко мне чуть ли не вплотную, нависая надо мной чёрной хищной птицей, и произнёс тихо и угрожающе: — Оставайтесь на своём месте, и между нами всё будет хорошо, — больше ничего не говоря, он развернулся и ушёл прочь. Долго я ещё стоял, не в силах двинуться. Слова Сальери, прозвучавшие так жестоко, заставили меня переосмыслить своё отношение к герру: он явно меня ненавидит, не знаю за что, но это факт. Но также он мой наставник, и от этого тоже никуда не денешься. Что ж, я могу работать с ним, но мне будет нестерпимо больно от этого презрительного и холодного взгляда. Боже, я всё готов отдать, лишь бы увидеть в этих глазах хоть какую-то приязнь! И ради этого я буду стараться. Но мне придётся засунуть свои чувства к Антонио куда подальше.***
— Как сходили, друг мой? — этими словами встретил меня Дов, когда я вошёл в его кабинет. По привычке я рухнул в своё кресло у камина и тяжело вздохнул. — Работу я получил, только вряд ли на ней будет легко. — А вы что думали? — усмехнулся учёный. — По-вашему, музыкантам при императорском дворе живётся как у Христа за пазухой? — Не в этом дело, — и я рассказал Дову о разговоре с Сальери. — Ой, Микель, не бери в голову, — сказал Дов отмахиваясь, когда я закончил свой рассказ. — Всем известен скверный характер придворного капельмейстера. Скажу вам, что и его самого мало кто любит: многие считают его выскочкой, в свои годы дослужившимся до звания придворного капельмейстера. А за сколько? Всего лишь за три года! А ведь он, прошу заметить, всего лишь сын торговца из Леньяго. — Знаю, проходил, — сказал я, устало отмахиваясь. Вдруг одно важное воспоминание грозовой вспышкой всплыло в моих мыслях, отчего я аж привстал. — Погодите, Дов, а сколько тогда сейчас Сальери лет? — Лет? — учёный задумался. — Вроде двадцать три... Да, точно! Я это точно помню, потому что именно год назад на одном из его концертов... — Погодите! — перебил я его в волнениях. — Вы определённо в этом уверены? — Ну... — Аттья растерялся от моего резкого тона, — ему вроде как в августе должно двадцать три исполниться. А в чём, собственно, дело, Микель? — Дело в том, Дов, — бледнея, тихим и убитым тоном стал я объяснять, снова проваливаясь в своё кресло, — что каждый школьник, который хоть раз открывал учебник музыкальной истории, в наше время знает, что Сальери не только был известным венским музыкантом, написавшим большое количество произведений, но и человеком, совершившим самоубийство в двадцать три года.
