В ловушке времени

      Сальери написал мне на следующий же день и пригласил в свой дом. Собирался и ехал я к нему с каким-то суеверным страхом, будто точно зная, что моя участь зависит от каждого сделанного мной шага. Притом... знание его судьбы, его смерти выбивало меня из колеи. Снова нахлынули воспоминания последних дней моей жизни в будущем, и среди них – разговор с Маевой у портрета Антонио:       «Он покончил жизнь самоубийством в двадцать три года. В двадцать три, Маева! Он всего лишь на год был старше меня. Вонзил себе нож в горло — и дело с концом».       «Из-за чего?»       «Неизвестно. В книгах пишут, что от неразделённой любви. Но есть ещё версия, что это из-за вины».       «Вины? В чём?»       «Как бы поговаривали, что он был повинен в смерти кого-то из знакомых музыкантов — отравил, а потом не выдержал мук вины за преступление и наложил на себя руки».       Антонио… Я так не хотел допускать его смерти, но Аттья строго-настрого запретил мне вмешиваться в судьбу Сальери. "Мы не знаем, — утверждал он, — как это может повлиять на будущее. Нельзя ничего менять, пока мы не найдём этот Орден". Поэтому, как ни разрывалось моё сердце, я не должен был предупреждать Сальери об опасности.       Я приехал к композитору в назначенный час. Открывший дверь старый слуга проводил меня до кабинета хозяина, где тот сидел за большим письменным столом красного дерева, чисто и аккуратно убранным. В целом по дому я понял, что его хозяин не любит излишеств и предпочитает мирную скромную жизнь, занятую лишь работой. Помимо письменного стола, нескольких стеллажей с книгами и пары диванов в кабинете стоял клавесин и скрипка на подставке в углу. Слуга объявил о моём прибытии, но Сальери даже не удосужился поднять головы, чтобы взглянуть на меня. От негодования моё лицо вспыхнуло огненным румянцем.       Когда "Его Высочество" всё же изволил удостоить меня своим взглядом, я уже был готов всё бросить и просто свалить. Но опять на меня поглядели чёрные глаза маэстро, и я просто не смог сделать ни шагу назад.       — Скажите, Моцарт, — вот так сразу, без приветствий и вступительных речей начал свою речь капельмейстер, — когда вы начали учиться музыке?       — Ещё в детстве, где-то в семь лет, — я сказал правду, не посчитав нужным ему врать.       — А когда вы сами начали сочинять? — всё так же, как на допросе, продолжал Сальери.       — Недавно.       — А до этого вы что делали? — мне показалось, что тон капельмейстера стал... снисходительнее?       — Учился. Мой наставник давал мне разного рода упражнения на развитие слуха и воображения. К примеру, были задания на переработку музыкальных произведений.       — Это какие же? — меня немного упокоила заинтересованность в голосе маэстро, и я продолжил уже намного смелее:       — Мы брали композицию. Предположим, я возьму увертюру из "Данаид", — и я поспешно сел за клавесин, открыл крышку и наиграл несколько строк. — Но каждое произведение, будь то уже всеми признанный шедевр, всегда можно улучшить, доработать или переделать. Так в этой увертюре можно немного поменять ритм и тональность, — и я снова наиграл те же строки, но те уже звучали совсем по-другому. — Признайтесь, маэстро, что так она звучит более приятно, — я развернулся лицом к Сальери... и притих. Тот сидел, во все глаза глядя на меня с суеверным ужасом.       — Моцарт, — тихо произнёс он, — откуда вам известна увертюра из моей оперы, которую я ещё никому не показывал?       И тут я мысленно проклял себя тысячу раз. Чёрт! Как можно было так беспечно отнестись к этому? Он же... Точно! Он же ещё не написал оперу! Премьера пройдёт только этой осенью. Какой же я идиот!       — Я... — мой взгляд судорожно забегал по кабинету в поисках спасения. Он зацепился за стопку с нотами, лежащую на столе Сальери. — Так вот... они у вас лежат...       Конечно, там не могла лежать увертюра, и Сальери бы это прекрасно понял. Но он поглядел на ноты, подумал о чём-то и успокоился.       — Я вас понял, — теперь уже привычно холодно произнёс он и встал из-за стола. — Теперь о деле.

***

      С того самого дня я стал ездить к Сальери, чтобы писать заказ императора. Маэстро был всё так же ко мне строг, но я изо всех сил старался ему угодить. Вскоре его отношение ко мне смягчилось, когда Антонио всё же увидел моё усердие.       В целом наши вечера проводились таким образом: одну половину времени мы уделяли на моё обучение, вторую — на написание концерта. И если в первом случае Сальери имел надо мной власть в качестве наставника, то во втором я был ведущим, занимаясь написанием музыки, а капельмейстер поправлял мою работу, где-то делая свои вставки.       Но на наших встречах всегда чувствовалась натянутость: Сальери явно не испытывал ко мне приязни, ну а я, чувствуя это, пребывал в тоске. Я старался не вспоминать Сальери вне встреч, но чем сильнее я пытался не думать о нём, тем больше, конечно же, думал. Вам когда-нибудь случалось слышать обрывки полузабытой мелодии, постоянно звучащие у вас в голове? Идите куда угодно, слушайте что хотите, но эта мелодия будет неотступно терзать вас. Вы уже не можете ни вспомнить её целиком, ни избавиться от неё. Если вы идёте в постель, она не даёт вам заснуть; вы спите и слышите её во сне; вы просыпаетесь, и первое, что слышите — эта же мелодия. То же самое было и с Антонио: он преследовал меня, его голос — столь завораживающий и глубокий — постоянно повторял: «Моцарт». Это не моё имя…       Так прошло две недели, и я уже окончательно влился в жизнь этой эпохи. Дов всё так же кропотал над книгами, но периодически мы выезжали на приёмы и в театры, и учёный представлял меня как своего старого друга и дальнего родственника. Потом я и сам стал выезжать в свет на балы, маскарады и гуляния. Праздная венская жизнь меня быстро увлекла в своё течение. Раз на одном из таких приёмов я встретил Алоизию. Девушка была очень рада меня видеть, рассказав, что мать бесновалась по поводу моего ухода, но успокоилась, узнав, что её дочь пригласили петь в Венский театр. У Алоизии был шанс стать новой дивой сцены, я искренне поздравил её и пожелал удачи, думая про себя, что не прошли даром мои с ней занятия.       В это время в Вене шёл май. Я не мог поверить, что нахожусь здесь уже два месяца. Это так странно, будто живёшь хорошим сном, который закончится, стоит мне только проснуться в моё время. Но одно я понимал точно: вернусь я домой или нет, я уже никогда не буду прежним. Вряд ли меня узнает Маева при нашей встречи. Какой я её увижу? Точно такой же, как я её оставил тем памятным утром, уходя на очередное собеседование, или повзрослевшей, с ребёнком на руках? Или... никогда не увижу? Это болезненное чувство, разрывающее меня между восемнадцатым веком и двадцать первым, между мечтой и реальностью, между сном и явью — оно было в тягость мне. Иногда я скучал и по своей семье, и по родному дому, и по Маеве. Иногда я понимал, что здесь, в эпоху процветания музыки, — моё истинное место. А потом мне и вовсе хотелось забыться от нахлынувших на меня обязательств. Надо думать, надо выбирать.

***

      Наконец наступил день нашего с Сальери триумфа. Капельмейстер должен был дирижировать, я — играть на фортепиано, хотя изначально планировалось наоборот, так как проверяли именно мои способности, но я был в своей тарелке только за инструментом, поэтому Сальери, хоть и нехотя, но согласился выполнить мой каприз. Аттья обещал прийти на концерт после моих долгих уговоров.       Перед выходом я ещё долго приводил себя в порядок. Ко мне в дверь постучались, и вошёл Дов.       — Микель, пошли, к императору на приём опоздаешь.       — Где-то я уже это слышал, — усмехнулся я, но Дов, видимо, не расслышал.       — Что?       — Да так, — отмахнулся я. — Что ж, пошли, мой друг!       Мы приехали в театр, и я оставил Дова, пройдя к гримёрным. Когда объявили, что все уже собрались, я в последний раз подошёл к зеркалу, проверяя свой внешний вид. Сальери, как обычно, подошёл тихо, и только по зеркалу я мог понять, что помимо меня в гримёрной есть кто-то ещё.       — Моцарт, — привычно растягивая слова и глядя на меня через отражение в зеркале, произнёс он, — я очень надеюсь, что наши репетиции и уроки не прошли даром. Помните, что ваша дальнейшая судьба зависит от того, насколько по душе императору придётся концерт.       — Не волнуйтесь, герр, — я развернулся и, улыбаясь, с азартным блеском в глазах посмотрел на него, — я не подведу Вас.

***

      Надо признаться, что менее всего я боялся провалиться. Я вообще об этом особо не задумывался. Когда оркестр расселся по своим местам и Сальери встал на место дирижёра, я уже не смел глядеть ни на кого другого, кроме него. Маэстро величественно поклонился и поднял руки, приготовившись к отдаче приказаний. Эти руки будто жили своей жизнью, плавно танцуя под такт музыки. Я не глядел в ноты, даже на клавиши — я наизусть знал произведение и вслепую мог бы его сыграть, — а пристально наблюдал лишь за этими выточенными движениями. И вот последний взмах — и игра резко оборвалась. Аплодисменты, выкрики "браво", мы раскланиваемся. Все смотрят на императора в ожидании вердикта. Он просит нас с Антонио подойти.       — Господа, — с улыбкой обратился Иосиф к присутствующим, как только мы подошли, — когда я предлагал нашему дорогому капельмейстеру взять под своё крыло герра Моцарта, я не думал, что может выйти что-то настолько великолепное. Я впечатлён, маэстро! — с этими словами император подал руку Антонио, затем мне. На моём лице светилась восторженная улыбка, но Сальери и сейчас был сдержан. — Вы великолепны, господа, — затем Иосиф развернулся к зрителям и уже объявил всем присутствующим: — Я уже говорил, что при успехе этого концерта я сделаю у Моцарта и Сальери заказ на оперу. Так вот, теперь я объявляю это официально, — после этих слов зал снова разразился аплодисментами.       После выступления все пошли праздновать наш успех в зал для приёмов. Гости пили вино и веселились. Многие поздравляли меня с успехом. Каким-то чудесным образом до меня всё же добрался Дов.       — Вольфганг, от всей души поздравляю тебя! — учёный схватил меня в объятья и тоже взял бокал с вином. — Сам-то ты как себя чувствуешь?       — Да, я рад... — рассеянно ответил я, бегая взглядом по толпе.       — А-а-а, понимаю, — кивнул Дов с улыбкой. — Герр Сальери сейчас в музыкальном зале.       Я с немым изумлением и испугом посмотрел на Аттья.       — Да успокойся ты, кроме меня твоего влюблённого взгляда никто не заметил, — от его слов моё лицо в смущении залилось краской. — Расслабься. Сходи к нему. Как-никак, это ваш общий праздник.       По совету Дова я пошёл в музыкальную залу, прихватив пару бокалов вина. Огромное помещение освещало лишь несколько канделябров. Композитор прямо сидел за фортепиано, за которым играл я, и безмолвно глядел на клавиши. Через весь зал, в котором с громким гулом отдавался каждый мой шаг, я подошёл к Сальери. Он не обернулся.       — Почему вы не празднуете вместе со всеми, маэстро?       Сальери, не поднимая головы, мрачно усмехнулся моим словам.       — Это ваш праздник, Моцарт, вы заслужили успех.       Мне очень не понравилось его негативное настроение.       — Нет, герр Сальери, это наш общий успех.       — К чему лукавить, Моцарт? — Антонио поднял на меня пустой взгляд. — Императору известно, что это полностью ваша работа.       — Но без вас...       — Без меня она и так была бы хороша.       В зале повисла тишина. Лишь из дальнего конца театра слышались звуки веселья.       — Мой наставник, — тихо начал я, — всегда говорил: "Учиться надо у мастеров". Сальери, многие годы я учился музыке у вас.       Взгляд капельмейстера стал удивлённым, но лишь на мгновение, затем его лицо снова закрыла холодная маска безразличия.       — Вы мне льстите, Моцарт. Лесть не очень хороший помощник в общении с наставниками.       — Зато она отличный помощник в дипломатии, — я протянул Антонио бокал, который тот всё же принял. Я придвинул поближе к герру стул, сел на него и поднял свой бокал. — Давайте выпьем за наш искренний союз! — мы чокнулись и выпили.       — Что ж, Моцарт, — обратился ко мне капельмейстер уже более расслабленно, отставляя пустой фужер на крышку фортепиано, — нам с вами предстоит ещё много работы по заказу императора. А это, хочу заметить, тяжёлый труд.       — Ogniprincipio è duro! [Всякое начинание трудно (итал. посл.)] — не без улыбки произнёс я, вставая со своего места. — А пока нам надо повеселиться, — и, не принимая никаких возражений, я потащил Сальери к празднующим гостям.