В ловушке времени

      А жизнь продолжалась. После нашего успеха мне стало приходить множество приглашений на приёмы и вечера, я стал вести жизнь праздного гуляки, каким он мне представлялся в эпоху императоров. Каждый день я ездил к знатным дворянам, посещал кружки разной интеллигенции и показывал себя. Моя музыка на то время была "в моде", как сказал Дов, поэтому тому дому была удача, куда я был приглашён.       Признаться, мне очень льстили такие обстоятельства, но вскоре пришлось вернуться с Небес на Землю — Сальери прислал записку с приглашением к себе для работы над оперой. Но на этот счёт у меня была одна очень замечательная идея. Встав поздним утром и собравшись, я поехал к придворному капельмейстеру. Слуга, открывший мне дверь, объявил, что герр Сальери пока ещё не может выйти, и пригласил меня подождать хозяина в его кабинете. Войдя в уже знакомую мне комнату, я стал ждать маэстро. Прошло около десяти минут, судя по часам, а он всё не появлялся. Я занимал себя разглядыванием полок с книгами, стола и другими вещами интерьера. Вскоре это занятие мне наскучило.       Сейчас я был в том расположении духа, когда я со скуки мог сотворить всё что угодно. На столе Сальери лежала стопка чистых листов. Подумав, я сел в кресло композитора, закинув ноги на стол, и взял лист бумаги, чтобы сделать самолётик. С детства не занимался оригами. Мой хэнд-мэйд полетел лишь с четвёртой попытки, в то время как прошлые испытуемые либо вообще не взлетели, либо тупо пикировали. Вскоре по всему кабинету валялись бумажные самолётики, навивавшие виражи по просторному кабинету с высоким потолком. Один даже попал в вазу с цветами. Но когда я запустил очередной самолётик, дверь в кабинет отворилась, и в проёме показался Сальери. Я хотел было что-нибудь крикнуть, но не успел — самолётик ударился прямо в лоб маэстро.       Наступила минута молчания. Я, как и сидел, приподнявшись, с закинутыми на стол ногами, с нерешительностью и опасением глядел на Сальери, строго и недоуменно оглядывавшего свой кабинет с раскиданными повсюду самолётиками. "Ну всё, — подумал я, — вот и пришёл мой писец".       — Моцарт, — наконец сказал Сальери с выражением строгого родителя, — моими учениками были люди разных характеров и положений, но никогда я ещё не был наставником у такого ребёнка, как вы.       Я вздохнул с облегчением. Ну хоть жестокой расправы не будет. Я невинно улыбнулся капельмейстеру, вставая из-за стола.       — Прошу прощения, герр. Вы сами заставили себя ждать, и мне просто необходимо было себя чем-то занять.       — Могли бы попросить у слуги чаю или книгу почитать, — с незлым укором говорил Антонио, подбирая с пола влетевший в него бумажный самолётик и с интересом разглядывая его.       — Не до того мне было. Итак, герр, — я указал Сальери на кресло, в котором сидел минуту назад, а сам перелез в гостевое. — Чем мы будем заниматься?       — Оперой, Моцарт, оперой, которую заказал у нас император. У вас есть идеи на этот счёт?       — Конечно, маэстро, я знаю один замечательный сюжет, — с лукавой усмешкой я пододвинулся поближе и предвкушающе посмотрел в глаза Антонио, — про Аксура, царя Ормуза.       Сальери приподнял бровь, своим выражением лица говоря: "Я внимательно вас слушаю".       — Вы знакомы с Бомарше? Он написал прекрасное либретто и ищет лишь того, кто сможет воплотить сюжет на сцене.       — Да, я слышал, — задумчиво и, видимо, припоминая, сказал Сальери. — О чём же он?       — Представьте себе, — я встал с кресла и стал ходить по кабинету, сопровождая свои дальнейшие слова оживлёнными жестами, — персидский город Ормуз, в котором правит жестокий царь Аксур. Он ненавидит своего полководца Тарара, горячо любимого народом. Что же делать? — думает он. Чтобы избавиться от Тарара, царь отдаёт приказ похитить его жену Астазию, а самого Тарара убить. Астазию похищают и проворачивают это так, чтобы казалось, что это дело рук разбойников. Тарар в отчаянии. Он требует у Аксура флот, чтобы отправиться в погоню за похитителями. Царь соглашается, а сам надеется, что ненавистного Тарара убьёт Альтамор, его приближённый. Альтамор вызывает Тарара на поединок и умирает от его руки. От главного евнуха полководец узнаёт, что его жену похитил Аксур и держит в своём гареме под именем Ирза. Переодевшись в чернокожего раба, Тарар с помощью евнуха проникает во дворец. Но он случайно выдаёт себя, и царь приказывает сжечь Тарара и Астазию на костре. И вот уже горит пламя и готовы пленники к сожжению, но не состояться казни — солдаты и рабы восстали, желая спасти горячо любимого Тарара. Понимая своё безвыходное положение, Аксур бросает к ногам Тарара корону и закалывает себя кинжалом, — театральным жестом я воткнул себе в грудь невидимый клинок и замертво повалился в кресло. В следующий момент я вскочил и живо закончил: — Новым правителем становится Тарар, все счастливы. Sipario [Занавес (итал.)].       Сальери, с интересом наблюдающий мой "театр одного актёра", сейчас о чём-то размышлял, нахмурив лоб. "Ну же, — думал я с нетерпением, — ты не можешь не согласиться — только не в этот раз".       — Я думаю, — наконец ответил капельмейстер, — это хорошая идея, — я выдохнул с облегчением. — Бомарше, говорите?       — Да. Он во Франции, но ему можно написать.       — Я этим займусь, — твёрдо сказал Сальери, откидываясь на спинку кресла. — А вы, смотрю, серьёзно занялись этим вопросом.       — О, вы даже не представляете как, — воскликнул я с интонацией подтекста, известного только мне одному. — Мне уже представляется один мотив... Я его все эти дни твердил... Ла-ла-ла-ла, — напел я мелодию, дирижируя рукой невидимому оркестру. Всё это время Сальери не сводил с меня изумлённого и вместе с тем заинтересованного взгляда.       — Да... Это определённо стоит того.       До вечера мы с Антонио обсуждали будущую оперу. Я был восхищён, наблюдая за мыслительной работой маэстро, создававшего шедевр. Закончив, Сальери пригласил меня отужинать, и я, счастливый, пошёл домой, любуясь тёплым весенним вечером.       Вы спросите, почему я счастлив. Да потому что, господа, я помогал создавать историю! После моего первого визита к Сальери, когда я прокололся с увертюрой к "Данаидам", мне пришлось попотеть, чтобы вспомнить непродолжительную, но насыщенную биографию Антонио, чтобы хронологически понять, что и когда он создал. И по моим расчётам оказалось, что именно в это время маэстро работал над оперой "Царь Аксур", прославившей его не меньше "Данаид" и "Трубочиста". Да что там — мы тщательно изучали её в Академии, да я ещё и ходил на эту оперу и писал по ней дипломную! А теперь мне предстало такое счастье — не только наблюдать, но ещё и участвовать в создании этого шедевра! Мне для полной эйфории осталось только посмотреть, как да Винчи рисует улыбку Моны Лизы. Правда, он её двенадцать лет рисовал... Значит, обойдусь как-нибудь.       Единственное, что меня смущало во всём этом деле — нигде и никогда я не видел упоминания имени Вольфганга Моцарта в судьбе Сальери. Получается, либо он не так засветился в истории, чтобы запомниться потомкам, либо его действительно не существовало, и он появился лишь сейчас — вот он, я, создаю альтернативное будущее. Но я так устал от всех этих вопросов без ответов, что просто решил их убрать в далёкие глубины Нарнии.

***

      На следующий день, как и обещал Сальери, он написал Бомарше в Париж просьбу на постановку оперы по его либретто. Пока ожидался ответ, мы с Антонио трудились над музыкой. Признаться, мне было неудобно и даже стыдно выдавать музыку Сальери, слышанную мною в моё время, за свою, поэтому я старался либо помалкивать, либо изредка помогать маэстро в особо трудных местах. Но какие места из оперы не помнил я — те писал Сальери сам, какие я помнил — те подсказывал ему. Но в целом наш рабочий процесс проходил гладко.       Помимо совместной работы с Сальери я жил и развлекался так же, как и раньше. Наступил июнь, за которым в Вену пришло летнее тепло и солнце. Светские кутежи перешли на открытый воздух, сопровождаясь гуляниями, катаниями на лодках и поездками на лошадях. Дов лишь качал головой, советуя быть осторожным и не сломать себе шею, упав с коня. Сальери мои увеселения не одобрял, будучи сам любитель тишины и покоя. Мне же было не объяснить ему, что вся эта жизнь для меня нова, оттого интересна и приятна.       Однажды я уговорил Антонио на совместную прогулку по тому самому парку, с которого началась моя история. Она была нам необходима для того, чтобы развеяться, найти хоть какие-нибудь общие точки соприкосновения помимо работы. И у нас это получилось. Мы гуляли вдоль прудов, говоря о всяком. Но в наших разговорах промелькали моменты, когда я выказывал тупое незнание или смораживал глупость, после которых Сальери принимал вид глубоко оскорблённого интеллигента, которому на восхищение фресками Микеланджело я выдал шутку про черепашек-ниндзя. Ну что я могу сказать? У нас с Антонио разница в возрасте чуть ли не в двести лет — плохое взаимопонимание поколений ещё никто не отменял. Но мне удавалось своё невежество сводить к шутке и переводить тему в другое русло.       — Моцарт, Моцарт, — Сальери на мои выходки лишь возводил глаза к ясному небу, — вы всё же ребёнок в душе.       — Я это и не отрицаю, — ответил я с улыбкой. — Мама всегда говорила мне, что лучше ненадолго продлить детство, чем рано стать взрослым.       — Может, ваша матушка и права, но детство предвещает легкомыслие, а затем и в дураках недалеко и оказаться.       — Вы пессимист, герр.       — Я реалист, Моцарт, и по собственному опыту имею право говорить подобное.       — Реальность? Ха! — я весело усмехнулся. Боже, ну почему мне нельзя сказать: "Реальность, герр Сальери? Вот он я — реальность из двадцать первого века! Глядите!"? — Реальность не обязательно должна быть суровой. Эй, глядите! — в нескольких метрах от нас под деревом я заметил шевеление. Подойдя поближе, мы обнаружили, что это был птенец соловья, уже большой, оперённый, но беспомощный.       — Я не вижу гнезда, — рассматривая близлежащие кусты, сказал Сальери.       — Может, неудачно полетел? — предположил я. Мне очень захотелось взять птенца в руки, что я и сделал. Это маленькое создание трепыхалось и пищало в испуге, но стоило мне аккуратно прижать его ладонями к груди, птенец успокоился и притих.       — Хотите взять его с собой? — спросил Сальери, странно смотря на мою выходку.       — У него повреждено крыло — без помощи он не выживет, — сказал я, рассматривая соловья. — Будет лучше, если я возьму его.       — Тогда вам необходимо купить клетку.       — Клетку... — я грустно вздохнул. — Вольным птицам не место в клетке, но... этому придётся в ней жить, — я, не отрываясь, глядел на маленького птенца, пискливо что-то щебетавшего. — Я назову его Тиллем. Тилль Линдеманн.       — Странное имя для соловья, — заметил капельмейстер, приподняв бровь.       — Для него — самое то. Назовём это иронией, — я умилённо смотрел на малыша, аккуратно поглаживая его головку большим пальцем.       Я хотел что-то сказать Антонио, поднял голову... и увидел его лицо. Близко, буквально в нескольких дюймах от своего. Маэстро тоже наблюдал за птенцом в моих руках и также поднял голову. Меня очень поразил этот взгляд, на мгновение лишившийся своей обыденной холодности. Мы оба, не двигаясь, заворожено смотрели друг на друга. Время для нас обоих будто остановилось, чтоб я мог запомнить каждую чёрточку этого любимого мною лица. Но затем так же неожиданно, будто одумавшись, мы отвернулись друг от друга в смущении. Я почувствовал, как всё моё лицо горит, и постарался скрыть это.       — Тогда... нам пора по домам, — озвучил Сальери общую мысль немного неуверенно.       — Да... пора, — согласился я. — Проводите меня до выхода.

***

      По дороге домой мне удалось заскочить в торговые ряды. К счастью, я нашёл клетку у одного развесёлого птицелова, который с радостью рассказал мне, как ухаживать за Тиллем. Сам птенец тихо сидел у меня за пазухой, видимо довольный своим положением.       Вернувшись домой, я первым делом направился в кабинет Дова обрадовать учёного новым сожителем. Аттья обнаружился за своим рабочим местом в глубокой задумчивости. Как только я показался в дверях кабинета, мужчина сразу же подскочил ко мне.       — Микель, я только и ждал твоего возвращения, — возбуждённо заговорил учёный, хватая меня за свободную от клетки руку. Он казался взволнованным чем-то хорошим, но отчего-то я забеспокоился.       — Что произошло?       — Друг мой, я, кажется, нашёл Орден Времени!